Страница 271 из 312
В этом ли состоял план Дарнли – устранить нерожденного ребенка, неважно, через убийство или незаконнорожденность, чтобы править самому? Вынудить ее, запятнав репутацию королевы и угрожая их ребенку, даровать ему Супружескую корону?
Пока Мария оставалась пленницей в Холирудском дворце, у нее не было другого выбора, как только простить Дарнли, чтобы обеспечить собственный побег. К тому же, она публично оправдала его в убийстве, чтобы защитить чистоту своего брака, а главное, прекратить поток опасных слухов. Она сражалась с историей на бумаге, используя слова как оружие против сплетен, ходивших в Испании и Франции. Она отчаянно нуждалась в поддержке этих великих держав. Особенно ее беспокоила Испания: там у нее не было посла, а написать непосредственно Филиппу ей не хватало смелости.
В конце письма архиепископу Глазго она добавила собственной рукой: «Прошу вас, как только прочтете эти буквы, идите ко двору [французскому], чтобы убедить их не верить коварным слухам. К тому же, постарайтесь поговорить с испанским послом и другими иностранцами».
Ни одно из европейских королевств не поверило в измену Марии с Риччо, и большинство монархов считали, что Дарнли виноват больше, чем предполагают его публичные заявления. Заговор неожиданно привел к обратным результатам: шотландские подданные и короны Европы рукоплескали мужеству и самообладанию Марии Стюарт. Она продемонстрировала силу духа истинного монарха. Папа Пий V так растрогался, что написал ей личное письмо и (видимо, чувствуя с их стороны некоторую сдержанность) призвал Испанию и Францию прийти ей на помощь
[679]
[Stevenson, ed., pp. 199–201.]
.
Однако в Эдинбурге Мария по-прежнему была в напряжении. Злоумышленники оставались на свободе и, несомненно, замышляли новые нападения. Реальная угроза таилась даже в самом ее доме. Мария только притворилась, что простила Дарнли. В письме архиепископу Глазго она не рассказала всей истории. Двуличность Дарнли ошеломила ее. Тем вечером, пока она ужинала, он бесшумно вошел в ее личный cabinet, проскользнув по лестнице, соединявшей их комнаты. Он сел на скамью рядом с ней, дружески положив руку ей на плечи. Когда ворвались Рутвен и его товарищи, Дарнли крепко обхватил Марию, прижимая ей руки к бокам. Пока Риччо кричал и бился у ее ног, а солдаты отдирали его пальцы от юбки Марии по одному, Дарнли впивался в ее плечо ногтями. Позже фрейлина нашла искалеченное тело Риччо у нижних ступеней лестницы. С него содрали одежду и украшения, в теле торчал кинжал Дарнли. Тем вечером Мария слышала, как Рутвен кричал посреди беспорядка: «Все сделанное – дело короля!»
[680]
[Детали этого убийства Рутвен позже рассказывал Рэндольфу и Бедфорду, см. в: Keith, Vol. 3, pp. 260–276. См. также сообщение самих Рэндольфа и Бедфорда в: Mumby, The Fall, pp. 48–56. Письмо Марии Стюарт Карлу и Екатерине см. в: CSP Venice, cited above. Дополнительные детали см. в: CSP Venice, Vol. 7, 8 April 1566, #362.]
.
Не рассказала Мария архиепископу и о равнодушии, с которым Дарнли относился к ней и их неродившемуся ребенку во время ночного побега из Холирудского дворца. Через десятки лет в Англии она поделится этой историей со своим французским секретарем Клодом де Нау.
«Он старался заставить лошадь королевы скакать быстрее, – написал Нау в своих мемуарах, – стегая ее по крупу и выкрикивая «Вперед! Вперед! Боже мой, они убьют и тебя, и меня, если поймают нас». Уставшая, измученная болью королева боялась выкидыша и умоляла его помнить о ее состоянии. Она говорила, что скорее подвергнет любой опасности себя, чем жизнь их ребенка. Король мгновенно пришел в ярость. «Вперед! – закричал он. – Ради Бога, поторопись! Если этот ребенок умрет, мы можем иметь других». Однако в конце концов королева была не в состоянии скакать верхом и попросила его ехать дальше одному и позаботиться о себе. Он так и сделал, абсолютно не заботясь о ней»
[681]
[Nau, ed. Stevenson, p. 17.]
.
Она осыпала Дарнли исключительными щедротами и уважением, подняв его до статуса монарха – а он все равно предал ее. В последующие месяцы Мария несколько раз возвращалась к этому предательству, как будто не могла понять его неблагодарности. Если она раскаивалась, то никогда не показывала этого. Тем не менее, чувство вины, скорее всего, терзало ее. Никто не заставлял Марию выходить замуж за Дарнли. Она сама по глупости выбрала его. «Такую награду получила эта несчастная принцесса за то, что отдала свое королевство и себя этому королю, – писал венецианский посол Марк Антонио Барбаро, – и предпочла его многим могущественным принцам, искавшим ее руки как одной из самых красивых женщин в Европе»
[682]
[CSP Venice, Vol. 7, 8 April 1566, #362.]
.
Ребенком Мария бежала от иностранного врага во время «грубых ухаживаний». Теперь враг был привязан к ней брачной клятвой. Она не могла убежать от него, и тем сильнее она его боялась – этот факт Мария была не в состоянии признать ни в одном из писем иностранным монархам. Ни одно дипломатическое письмо не могло в полной мере передать ужас этого многодневного испытания, ее изнеможение и постоянную боль. Мария, ослабленная и беременная, с большим животом и ноющими суставами, мучилась болью в костях.
Однако одному монарху она кратко описала этот опыт. 4 апреля Мария написала Елизавете Тюдор, женщине одного с ней пола и статуса, которая никогда не знала тягот супружества и беременности. Поблагодарив Елизавету за доброту после заговора, Мария попросила о политическом одолжении королевы королеве
[683]
[Елизавету Тюдор действительно огорчили известия об убийстве Риччо и последовавшей попытке заговора. Она отозвала Томаса Рэндольфа еще до заговора из уважения к Марии, которая считала, что английский посол пытается подорвать ее власть. Постоянно опасаясь собственного свержения, Елизавета согласилась с Екатериной: всем государям следует беречься, чтобы подобного бунта не случилось уже в их королевствах. После убийства секретаря Елизавета из солидарности стала носить на поясе маленький портрет Марии Стюарт. Однако возобновившаяся дружба с Марией долго не продлилась.]
. Мария Стюарт молила Елизавету перекрыть границы из уважения к их «прежней дружбе» и арестовать шотландских мятежников, которые бежали в Англию. В свою очередь, Мария приглашала Елизавету стать крестной матерью, если «я благополучно переживу этот июль» – месяц, когда родится ее ребенок.