Страница 270 из 312
Переворот планировался на дни перед заседанием парламента, назначенного для суда над мятежниками Рейда преследования, объяснил архиепископ Глазго. Меры для «восстановления старой веры» тоже стояли на повестке дня. Таким образом, весь заговор являлся актом государственной измены со стороны лордов-еретиков.
Архиепископ узнал обо всем этом из письма Марии Стюарт от 2 апреля, таково было ее официальное описание кризиса. Королева распорядилась, чтобы он предвосхитил «слухи», которые уже могли распространяться при королевском дворе Франции
[672]
[Полное письмо Марии архиепископу Глазго см. в: Labanoff, Vol. 1, pp. 341–350. Другое письмо см. в: Calendar of State Papers Venice, Vol. 7, 2 April 1566, #361, якобы королеве Екатерине и королю Карлу. Это письмо существует в итальянской копии в Государственном архиве Венеции, перевод письма, которое Мария, вероятно, написала по-французски. Письмо Марии архиепископу Глазго на шотландском тоже, по-видимому, перевод (см. Labanoff, ed., Vol. 1, p. 399). Остается неясным, действительно ли эти две копии на самом деле два разных перевода одного и того же письма.]
. Для Екатерины содержание этого письма, должно быть, звучало более странно, чем любая фантазия. Однако не убийство оказалось самой ужасной частью истории. Как пришлось с неловкостью признать архиепископу, попытка переворота произошла по наущению самого короля шотландцев.
Дарнли согласился вернуть домой из Англии лорда Джеймса и мятежников Рейда преследования, восстановив их титулы и владения, а кроме того – поддержать в королевстве протестантскую веру. В ответ мятежники согласились предоставить Дарнли право на Супружескую корону, таким образом сделав его истинным королем Шотландии. Мария допускала, что заговорщики планировали убить ее и ее неродившегося ребенка. Когда Дарнли понял, что лорды не собираются соблюдать соглашение, он во всем признался Марии. Молодой человек глупо поверил обещаниям мятежников, «мы полагаем» – как сформулировала Мария – «из-за своей беспечности». Он, вероятно, был легковерен.
Дарнли бежал из Холирудского дворца вместе с Марией и в Эдинбурге вернулся на сторону королевы. Королевская чета, кажется, примирилась, сообщил архиепископ. Что же касается бедного секретаря Риччо, он, судя по всему, стал несчастной жертвой более крупного заговора. Хотя Дарнли признал, что способствовал перевороту, он поклялся Марии, что никогда не замышлял нанести ей вред или убивать Риччо. 20 марта герольды официально объявили молодого короля невиновным в убийстве в Эдинбурге у креста на торговых площадях по всему шотландскому королевству. Мария заявляла, что прокламация была идеей Дарнли
[673]
[Hay Fleming, p. 128; Labanoff, ed., Vol. 1, p. 349.]
.
Даже королеве, не расположенной к своей бывшей невестке, новости представлялись ужасающими. Король Карл и королева Екатерина были «настолько исполнены сочувствия, – впоследствии писал кардинал Лотарингский, – что едва могли сдержать слезы»
[674]
[CSP Spain (Simancas), Vol. 1, March 23, 1566, #344.]
. Бесстыдство Дарнли шокировало Екатерину. Насилие было отталкивающим. Екатерина боялась, что именно такого вида зверства вспыхнут среди протестантов во Франции. Как описывала Мария, ее тюремщики в какой-то момент угрожали сбросить ее «со стены и разбить на куски, чтобы пустить нас на бифштексы»
[675]
[CSP Venice, Vol. 7, 2 April 1566, #361.]
.
Что еще ужаснее, мятежники угрожали беременной женщине с семимесячным ребенком во чреве. «Эти нечестивые люди намеревались убить не только секретаря, но и саму [королеву] и ребенка, которого она носила», – с отвращением произнес король Карл
[676]
[Lettres, Vol. 2, p. 358; CSP Spain (Simancas), Vol. 1, 23 March 1566, #344.]
. Тем не менее, политика тоже подкрепляла реакцию юного короля: Мария не была всего лишь беременной женщиной. Она не была даже королевой-консортом. Мятежники атаковали правящую королеву и ее наследника, следующего короля, как будто хотели уничтожить династию. Если угроза страдающей женщине была отвратительной, то угроза верховной власти ужасала.
Мария вернулась в Эдинбург счастливой, что жива и все еще на троне. Она решила преследовать мятежников всеми средствами, злилась на супруга, но не знала, как с ним поступить. Понадобилось несколько недель, чтобы собраться с мыслями, прежде чем написать архиепископу Глазго. Письмо во Францию было лишь одним из многих, которыми она наводнила иностранные королевские дворы в борьбе за контроль над изложением событий.
Мария прекрасно представляла, какого рода истории могли ходить при французском дворе. Убийство секретаря выглядело как месть со стороны обманутого супруга. Она знала, что ее лорды презирали Риччо – католика, итальянца, человека простого происхождения. Она знала, что до Дарнли доходили неприятные слухи о Риччо и Марии, и он впадал в ярость от ревности. Супруги ссорились. «Мы уверены, что вы слышали что-то о разнообразных раздорах между королевой и ее супругом, – тайно писал Рэндольф Сесилу всего за несколько дней до попытки переворота. – Частью именно по этой причине она отказала ему в супружеской короне, а частью из-за того, что он получил достоверные сведения о таком ее поведении, какого невозможно стерпеть. Если бы об этом не было слишком хорошо известно, мы бы… не поверили, что это может быть правдой… Вы слышали о человеке, которого мы имеем в виду»
[677]
[Tytler, History of Scotland, Vol. 7, p. 30.]
.
Мария игнорировала непристойные обвинения, считая их не более чем пустой болтовней ничтожных завистников. Последствия ее самоуспокоения оказались смертоносными
[678]
[Существует масса предположений, что протестантские лорды распускали эти слухи, чтобы сподвигнуть Дарнли на организацию заговора. Английского посла Рэндольфа, действовавшего в интересах Елизаветы, тоже подозревали в распространении слухов. Мария, вероятно, тоже считала, что лорды подогревают Дарнли, но она не ожидала, что он будет действовать.]
. Однако теперь все те же слухи были не менее губительными: убийство ставило под сомнение и ее честь, и неприкосновенность трона. Оно вызывало сомнения в легитимности ребенка, которого она носила, а значит, и в праве ребенка на корону и Шотландии, и Англии. Любой король мог не отказывать себе в публичных изменах, но королева, разумеется, была не вправе позволить себе нечто подобное. Дарнли удалось превратить ее беременное тело, знак исполнения королевой своего долга, в свидетельство нарушения супружеской верности.