Страница 262 из 312
Годы спустя Марго, которой в Байонне было 11 лет, по-прежнему будет вспоминать самые прекрасные мгновения тех славных дней. Более всего ей запомнился роскошный банкет, который устроила королева-мать на острове реки Бидасоа. На лугу, окруженном деревьями, были накрыты столы на 12 человек. Под шелковым навесом сидели ее мать королева Екатерина, ее брат король Карл и ее старшая сестра королева Елизавета. Вокруг столов танцевали пастушки, по воде плавали баржи с музыкантами, которые «все время пели и играли». «Пуатинцы играли на волынках, – вспоминала Марго, – провансальцы на виоле и кимвале; бургундцы и шампанцы на гобое, виоле да гамба и тамбурине; бретонцы танцевали passepied и branle gai, и так продолжалось по всем провинциям». Это было восхваление Франции. Единой Франции, какой она должна быть.
Когда банкет закончился, из-за огромных валунов выскользнули сатиры, нимфы соскочили с вершин камней на траву, радуя гостей. В этот час неожиданно грянул гром и хлынул дождь; все, заливаясь смехом, побежали к лодкам. Но погода не могла испортить воспоминаний Марго
[633]
[Marguerite de Valois, pp. 44–45; о реакции Испании см. в: Graham and Johnson, p. 32.]
.
Однако за пределами волшебства и красоты атмосфера была более напряженной. У Екатерины на переговорах было всего две цели. Во-первых, она хотела, чтобы король Филипп поддержал ее политику веротерпимости. Во-вторых, как всегда, она надеялась обговорить больше браков между Валуа и Габсбургами. Карл был не в счет, переговоры о его браке с Елизаветой Тюдор еще продолжались. Екатерина предложила брак принцессы Хуаны с ее сыном Генрихом, герцогом Орлеанским. К тому же она по-прежнему надеялась выдать Марго за дона Карлоса. Филипп, естественно, поручил Елизавете и герцогу Альбе совсем другую программу.
Переговоры окружала полная секретность. Мы можем извлечь некоторую информацию о том, что там происходило, из писем Альбы и испанского посла во Франции Франсиско де Алавы, а также из собственных последующих записок Филиппа, однако многое утеряно. Ясно одно: если Екатерина ожидала, что Елизавета уступит ее желаниям, то она была горько разочарована. Однако и Екатерина не уступила позиций. По сообщениям Альбы, Екатерина практически полностью сосредоточила свое внимание на браках; Елизавета ответила только, что Филипп может рассмотреть эти предложения. Елизавета настаивала на принятии декретов Тридентского собора; Екатерина сказала, что во Франции в них нет необходимости. Королевская поездка по стране успокоила народ, настаивала королева-мать, а теперь, когда король Карл объявил о своем совершеннолетии, порядок будет восстановлен очень скоро.
Альба потерял надежду. К концу июня он совсем отчаялся. Карл просто повторяет слова матери, сообщал Альба Филиппу. «Нам невозможно предположить ничего хорошего… Каждый день [Францию] ведут к разрушению, не применяя средств защиты»
[634]
[Papiers d’Etat [Granvelle] IX, pp. 312–314, цит. в: Weber, pp. 16, 18.]
.
Затем, в самый последний момент, настроение изменилось. Королевы достигли какого-то соглашения. Что произошло, мы все еще не знаем, но так или иначе Екатерина уступила дочери. Непреклонность Елизаветы поразила Екатерину. «Какой испанкой ты стала!» – заявила она по словам Алавы
[635]
[Испанским послом во Франции теперь был де Алава. Филипп, уступив настоянию Екатерины, заменил им ненавистного королеве-матери Шантоннэ.]
. «Я испанка, как того требует мой долг, – согласилась Елизавета. – Но я по-прежнему ваша дочь, такая же, какой вы отправили меня в Испанию»
[636]
[National Archives of Spain, Simancas, K 1504, цит. в: Lettres, Vol. 2, p. 76.]
.
Что они решили? Мы не узнаем никогда. При этом разговоре присутствовали только герцог Альба, Екатерина, Елизавета и несколько помощников; никто из них не проговорился. Подозрительные протестанты со временем начнут утверждать, что многочисленные злодеяния католиков впервые замышлялись в Байонне, включая кровавое подавление герцогом Альбой Нидерландской революции 1566 года и жестокое убийство тысяч парижских протестантов во время Варфоломеевской ночи 1572 года. Протестанты по всей Европе гневно осуждали Филиппа, Альбу и Екатерину за эти ужасные события. Елизавету Валуа они щадили.
Однако, как сообщал сам Филипп, Елизавета активно участвовала в байоннских переговорах. В августе того года Филипп в послании испанскому кардиналу Франсиско Пачеко, находившемуся тогда в Риме, описал события на испано-французской границе. Он утверждал, что Елизавета разъяснила королеве-матери, что веротерпимость лишь подталкивает французских протестантов взяться за оружие, что мирные договоры ведут только к бунту. Именно Елизавета, а не герцог Альба, сказала Екатерине, что король Филипп настаивает на «урегулировании религиозных проблем во французском королевстве» и что Карл должен «пользоваться абсолютным повиновением». Это Елизавета, писал Филипп, энергично настаивала на принятии ее матерью Тридентских декретов; Елизавета «опровергла» идею нового французского Совета по делам религий «настолько искусно», что Екатерина согласилась должным образом рассмотреть папские декреты. Когда королева-мать уже не видела другого выхода, именно Елизавете, а не герцогу Альбе, Екатерина пообещала «принять средства защиты как можно быстрее и не откладывать больше дело, когда завершит» королевскую поездку по стране.
К тому же, когда Екатерина уступила, именно Елизавета отправила Альбу скорее доложить хорошие новости королю. Супруга Филиппа сумела выдержать жесткую линию.
Привязанность и любовь вместе с упорством, стойкостью и настойчивыми просьбами – разве не это составляло собственное оружие Екатерины? Елизавета была первой и важнейшей ученицей своей матери. Она поверила, что ее мать применит «средства» для искоренения французского протестантства, сделал вывод Филипп. «Королева, моя супруга, счастлива, что принято такое решение. Нет сомнений, что в нужный день дело будет сделано», – написал он. Филипп взял с кардинала Пачеко клятву соблюдать секретность; даже папа римский, писал он, должен хранить молчание, чтобы французы не отступили ради сохранения лица
[637]
[Combes, pp. 47–48.]
. Подразумевали ли оговоренные «средства защиты» конкретную акцию против французских протестантов или просто неопределенную коррекцию государственного курса, осталось тайной.