Страница 249 из 312
Обученная Екатериной реальной политике, Елизавета давала простой ответ на то, что, с точки зрения короля Филиппа, было простой задачей. Если Екатерина хочет сохранить альянс с Испанией, династического брака между Габсбургами и Валуа недостаточно. Ей необходимо уничтожить французское протестантство.
Думала ли так Елизавета на самом деле? Все говорит за то, что она была лишь королевой католической веры. Как королева-консорт, а не правящая королева, она проводила свои дни с фрейлинами, ничего не зная о сложных дискуссиях в зале заседаний Совета. К тому же она еще оставалась почти ребенком. Детство Елизаветы прошло в католических догматах. Она покинула Францию до того, как идеи Реформации коснулись жизни ее младших братьев и сестер и начали распространяться при французском королевском дворе. Когда она повзрослела и привыкла к жизни в Испании, то заметила, что вера ее детства больше соответствует испанскому двору, приверженности Филиппа традициям католичества, чем доходящим из Франции диким историям о молитвенных собраниях и женатых священниках. Испанский католический ритуал формировал распорядок ее дней, от ежеутренней мессы до молитв, завершающих ее вечера. В ближайшей подруге, принцессе Хуане, Елизавета нашла воплощение испанской католической набожности: женщину настолько благочестивую, что в возрасте 21 года она тайно постриглась в монахини Ордена иезуитов, чтобы стать одной из немногих, кому позволили вступить в «Общество Иисуса»
[563]
[Круз предполагает, что Хуана использовала обет, чтобы избежать второго замужества, см.: Cruz, p. 107. Принцесса скрывала свою личность под псевдонимом «Матео Санчес».]
[564]
[Возможно, Хуана использовала монашеский обет, чтобы избежать второго замужества, которое увело бы ее далеко от Испании. Если так, то Хуана избрала своеобразную стратегию, чтобы в некоторой степени контролировать собственное будущее – поразительное сопротивление политическому браку, особенно со стороны молодой женщины из рода Габсбургов ее ранга. Исключительно набожная, Хуана знала, что ее столь же набожный брат Филипп не заставит ее нарушать обет.]
.
В 1551 году, еще совсем молодым, Филипп почти год прожил с отцом в Аугсбурге, где много времени проводил в компании немецких лютеран, с которыми «прекрасно ладил», по его собственному признанию
[565]
[Parker, Imprudent King, p. 40.]
. Однако Филипп был мужчиной и будущим королем, обязанным регулировать свои убеждения так, как того требовали политические обстоятельства. Елизавета Валуа, согласно взглядам своего времени, была юной женщиной с хрупкой и впечатлительной душой. В Испании она вела закрытую жизнь под тщательным надзором принцессы Хуаны и графини Уренья; Филипп никогда не позволит даже намеку на ересь запятнать и сбить с толку свою молодую королеву.
«Она живет согласно желаниям испанцев», – написала однажды мадам де Клермон о Елизавете. Эти желания испанцев в итоге сформируют ее мышление. Значительно позже, в 1567 году, Елизавета будет описывать французских протестантов как «мерзких изменников», убеждая своего брата короля Карла «отомстить» им и «не давать им пощады»
[566]
[Paris, ed., Négociations, p. 812. Amezúa y Mayo ed., Vol. 3:1, p. 51.]
. Как и Филипп, она видела в протестантах преимущественно врагов.
Однако она по-прежнему любила свою мать. Вся ересь и злословие в мире не могли изменить привязанности Елизаветы к Екатерине. После Пуасси Елизавета предупредила Екатерину, потому что любила и боялась за нее. «Я осмелилась, Мадам, написать вам это… потому что вы знаете, какую любовь я чувствую к вам. Кроме чести быть вашей дочерью, я еще стольким вам обязана, что никогда не смогу достаточно вас вознаградить». Однако она больше не могла оправдывать свою мать. К тому же, весьма вероятно, Елизавета больше не могла понять ее.
Итак, напряженные усилия Екатерины примирить католиков и протестантов не смогли подавить вспышки ненависти. Религиозная нетерпимость нарастала; каждое оскорбление, нападение и осквернение записывалось и запоминалось. Доказательства праведности каждой стороны копились, как кучи хвороста. Из года в год росла угроза гражданской войны. В марте 1562 года герцогу Гизу оставалось только бросить горящую спичку.
В том месяце герцог ехал из своего поместья в Доммартен-ле-Фран недалеко от Жуанвилля в имения в Эклароне. Его сопровождали несколько членов семьи и около 200 человек вооруженной охраны. Он планировал двигаться в обход Васси – городка, который в последние месяцы демонстрировал рост самого радикального протестантства до такой степени, что при последней поездке в Жуанвилль мать сурово выбранила герцога: либо он наведет порядок, либо рискует навсегда потерять свою репутацию. Весь регион перешел в протестантство, что лишало герцога присутствия духа, заставляя его брать для сопровождения большие отряды солдат. Городок Васси был для него особенно чувствительной темой – расположенный там замок принадлежал его племяннице Марии Стюарт, и перед отъездом в Шотландию она поручила управление им самому герцогу.
Когда тем мартовским утром подошло время остановиться на завтрак, герцог сделал привал в Бруссевале, небольшом селении примерно в миле от Васси. Он планировал послушать мессу, затем собрать отряд и проехать через Васси как можно быстрее и спокойнее.
Однако во время завтрака до них донесся слабый колокольный звон. Церковные колокола звучали внутри городских стен Васси. И это было крайне необычное время для церковного звона, по крайней мере, для католиков.
Герцог отправил в Васси нескольких разведчиков выяснить, в чем дело, и вскоре сам последовал за ними
[567]
[Кэрролл дает подробное описание событий в Васси, см. в: Carroll, pp. 1–20. См. также оценки католиков и гугенотов в: Mémoires-journaux de François de Lorraine, pp. 471–476, 480; De Thou, Vol. 4, p. 167.]
.
Два часа спустя 50 протестантов были мертвы и более двух сотен ранены. Разведчики герцога обнаружили, что около пятисот протестантов – мужчины, женщины и дети – набились в амбар рядом с местной церковью. Скамеек там не было: люди стояли плечом к плечу и слушали проповедь. Когда солдаты попытались протиснуться внутрь, гугеноты преградили им дорогу. Внутри амбара, среди толпы возбужденных прихожан, кто-то наклонился и поднял камень.