Страница 248 из 312
Процессы Инквизиции достигли своей цели. За три года признаки протестантства в Испании практически полностью исчезли
[558]
[Kamen, Spanish Inquisition, p. 96; Perez, p. 70.]
.
Тем не менее, в 1561 году нарастающая популярность Реформации в высших кругах французского общества обеспокоила Филиппа II. Он знал, что даже из-за границы она может заронить семена в испанские селения, города, университеты, и те укоренятся и вырастут. К тому же, испанское традиционное католичество напоминало железную крышку на кипящем котелке. Изабелла и Фердинанд изгнали иудеев и преследовали moriscos и conversos, но восстания moriscos все равно время от времени вспыхивали, особенно на юге страны. Что если протестантская ересь приведет к новым беспорядкам?
Больше всего Филиппа беспокоили земли, граничащие с Францией. Что могло помешать французской ереси просочиться в северную Испанию или ударить восточнее, провоцируя новые мятежи, которые и без того уже терзали Испанскую Фландрию? Беарн, владения короля Наварры, в Пиренеях составляли северную границу Испании
[559]
[Kamen, Spanish Inquisition, p. 100. Раскрытие протестантского кружка в городе Вальядолид в конце 1550-х годов усилило ксенофобию, мнение испанцев и представление, что ересь – это преимущественно иностранная проблема, которую привозят в Испанию иммигранты. Такое же мнение определяло антифранцузскую политику Филиппа в 1560-е годы.]
, а потому религиозные рассуждения короля Наварры, не говоря уже о его жене, убежденной протестантке Жанне д’Альбре, раздражали Филиппа особенно сильно. Страх Филиппа перед «лютеранской заразой» в целом объясняет, почему он в конце концов заставил французских аристократов покинуть свиту Елизаветы Валуа: он не хотел появления еретических идей при дворе его королевы.
Большинству испанцев новости из Франции казались возмутительными. Французские придворные пребывали в смятении и чувствовали себя обязанными защищать родную страну, но им было сложно отделить факты от вымысла. Испанцы «всегда представляют дело хуже, чем оно есть на самом деле», – писала мадам де Клермон весной 1561 года, как будто спрашивая, действительно ли дела так плохи, как кажется. «Я всегда склонна считать, что они говорят не всерьез», – написала она с надеждой. Елизавета тоже не понимала, чему верить, когда письма матери говорят одно, а Шантоннэ – другое. Некоторые сообщения были слишком омерзительными, чтобы их принять. Когда Елизавета узнала, что гугеноты разрушили гробницу ее прадеда короля Людовика XII, она содрогнулась от ужаса. Услышав, что французский епископ женился на своей любовнице (что считалось желательным для протестантских священников), Елизавета заявила, что не верит, но позже тайно написала епископу Лиможскому, спрашивая, правда ли это
[560]
[Freer, Vol. 1, pp. 274, 292, 297.]
.
Задолго до провала Прений в Пуасси мадам де Клермон и Елизавета начали беспокоиться о возможности войны между Испанией и Францией, если Екатерина не поспешит с наказанием еретиков. «Мадам, не будет ли благоразумнее со стороны Вашего Величества проявить больше религиозного рвения и покарать нескольких преступников, – осмелилась предложить мадам де Клермон, – единственно для того, чтобы продемонстрировать, что вы не поддерживаете их?» Даже преданная Клермон не могла понять, почему Екатерина бездействует
[561]
[Freer, pp. 273–274.]
.
Прения в Пуасси угрожали стать переломным моментом. Тогда королева-мать еще надеялась получить своего рода реституцию, чтобы порадовать короля Наварры. В октябре 1561 года, когда в Испании узнали о встрече в Пуасси, Елизавета объяснила матери: пока Екатерина не докажет свою приверженность католичеству, Филипп не станет оказывать ей никаких услуг.
Письмо Елизаветы покрывает обе стороны четырех больших листов бумаги и заходит на пятый: это самое длинное из дошедших до нас писем. Оно начато самым аккуратным почерком.
Филипп начал ставить под сомнение мудрость Екатерины, предупреждала Елизавета. Он считает, что Екатерине следует меньше думать о том, как успокоить короля Наварры, и больше – о подавлении бунтарей. Если Екатерина чувствует, что уступает в числе, «Ваше Величество может попросить [Филиппа] о помощи; поскольку мы охотно поможем нашими деньгами, нашими армиями и всем, чем владеем, чтобы поддержать дело веры. Если ты не можешь сделать этого, то король просит тебя не обижаться, если Его Величество предоставит поддержку и защиту [католикам], которые страдают за веру. Это очень беспокоит Его величество; поскольку если Франция станет лютеранской, то Фландрия и Испания тоже пострадают»
[562]
[Все цитаты из письма Елизаветы см. в: BnF ms français 3902 ff. pp. 76–80.]
.
Обещаний недостаточно; только решительные действия докажут приверженность Екатерины католичеству. «Поскольку мы в Испании, – продолжила Елизавета, – верим только тому, что видим собственными глазами».
Наши деньги. Наши армии. Мы в Испании верим только тому, что видим собственными глазами.
Елизавета говорила словами Филиппа. Возможно, он сам надиктовал эту часть письма, или же принцесса Хуана, наперсница Елизаветы, помогла ей сформулировать эти мысли. Так или иначе, ничто в письме не говорило, что молода королева оценивает ситуацию иначе, нежели ее супруг. Действительно ли в 15 лет, прожив в Испании меньше двух лет, она уже начала смотреть на Францию глазами испанцев?
К середине письма почерк Елизаветы начал ухудшаться. Появились кляксы, буквы потеряли форму. Она писала быстро, с нарастающей настойчивостью: нерешительность Екатерины угрожает испортить репутацию Елизаветы в Испании.
«Мадам, если вы немедленно не начнете карать лютеран, я просто не буду знать, что мне говорить всем здесь. Герцог Альба сказал мне, что поскольку вы теперь руководите правительством, то у меня больше нет оправданий, почему вы не делаете того, что я им обещала. Умоляю вас, пожалуйста, не делайте меня лгуньей… Теперь, когда король мой супруг предлагает вам все свои армии, вы сможете подавить их. Если вы будете откладывать, их станет только больше. Здесь говорят, что покойный король мой отец [Генрих II] преследовал их, пока они не исчезли; и при покойном короле моем брате [Франциске II] о них было мало слышно, когда начались наказания. Это доказывает, что, если их преследуют, они не осмеливаются создавать проблемы. Однако у них будут все основания бесстыдно действовать, если вы им позволяете».