Страница 240 из 312
Она возлагала свои надежды на Католическую королеву. «Я очень ей доверяла, – писала Мария Алаве. – Не сомневаюсь, что она защитила бы меня от ложных обвинений и убедила бы короля, ее господина и супруга, в моей преданности» ему и старой вере
[827]
[Labanoff, ed., Vol. 1, p. 243; Teulet, ed., Lettres, p. 295.]
. Эта надежда умерла вместе с Елизаветой.
Следующее письмо она написала самому королю Филиппу. «Она была лучшей сестрой и другом, которого я имела на земле. Мое сердце рыдает при мысли о ее смерти. И все же любовь, которую я питаю к ней в своей душе, навсегда останется в моей памяти»
[828]
[Teulet, ed., Lettres, p. 295.]
.
Письмо Марии преследовало политическую цель: возможно, если Филипп узнает, как сильно Мария любила Елизавету, он сжалится над ее бедственным положением. В некотором смысле она по-прежнему пыталась использовать Елизавету, даже покойную. Тем не менее, скорбь Марии звучала искренне.
Как могла Мария не плакать о Елизавете, пребывая в английской тюрьме, лишенная короны, ребенка, репутации и любимых французских родственников? Елизавета по-прежнему жила в самом сердце воспоминаний Марии о лучших днях – спокойствии и великолепии Франции. Мелькавшие в ее голове картины и чувства из прошлого приносили горькую радость. Эти воспоминания, вероятно, казались Марии Стюарт принадлежащими совершенно другой жизни и другому миру.
10. Дочерняя любовь
Испания и Франция, 1568
О смерти Елизаветы Валуа Екатерина узнала больше чем через две недели. По непонятным причинам линии связи Фуркево задержали и письмо от 24 сентября, в котором он сообщал Екатерине об ухудшении здоровья Елизаветы, и то, которое он написал в день ее смерти в октябре. Осенняя погода еще позволяла проехать, однако курьеру приходилось проделывать долгий окольный путь из Мадрида в Париж через коварные горные перевалы. В предыдущие месяцы самое меньшее один гонец по дороге умер, и из-за этого депеши перехватили. Как правило, послания Фуркево добирались до Парижа примерно за неделю. На этот раз и письмо от 24 сентября, и письмо от 3 октября прибыли в Париж только 18 октября.
В блаженном неведении Екатерина в тот день сидела за письменным столом, пересказывая Елизавете последние новости об эскалации напряжения во Франции и за рубежом. Силы французской короны разбили протестантов под Ангулемом на западе и опустошили провансальские селения, которые поддерживали принца Конде. Король Карл и Екатерина направляли французские войска во Фландрию, где герцог Альба боролся с протестантскими мятежниками. Екатерина надеялась, что рождение принца, объединяющего королевства Франции и Испании, заставит мятежников в обоих королевствах отступить. «Если будет на то Божья воля, ты скоро пришлешь нам хорошие вести, – писала она в заключение, – и ты родишь прекрасного маленького мальчика»
[829]
[Amezúa y Mayo, ed., Vol. 3:2, p. 381.]
.
Екатерина, конечно, удивлялась отсутствию новостей из Испании. Два дня назад, уже достаточно долго не получая ничего ни от Фуркево, ни от дочери, она отправила в Испанию специального курьера выяснить, в чем дело. Она знала, что роды приближаются, возможно, уже прошли. Почему не пишет ее посол?! Закончив письмо Елизавете, Екатерина достала другой лист бумаги, чтобы, как обычно, написать такое же послание Фуркево.
Екатерина уже подписалась, когда прибыл гонец с задержавшейся депешей Фуркево от 24 сентября, где описывалось плохое состояние Елизаветы. Екатерина страшно испугалась. «Мы немедленно отправляем вам этого человека, – добавила она постскриптум. – Умоляю прислать мне известия о здоровье королевы, моей дочери». Она старалась успокоиться, выводя эти буквы. «Ваше письмо заверило меня, что она в порядке. Однако так как мне неприятно узнавать, что она плохо себя чувствует, и потому что теперь у меня есть некоторые опасения, я бы хотела прояснить ситуацию. Передайте ваш ответ с этим же курьером»
[830]
[Lettres, Vol. 3, p. 194.]
.
Минутой позже она написала краткое послание Филиппу. «Я узнала, что королева, ваша супруга, очень нездорова, – написала она. – По тому, что мне рассказали, я полагаю, что ее болезнь происходит от того, что она слишком много перекусывает и слишком много лежит без физических упражнений». Она изложила массу советов. Мясо только на ужин. Есть два раза в день, а в перерывах только хлеб, если Елизавета проголодается. Больше никаких уступок; Екатерина заклинала Филиппа сдерживать излишества своей королевы, если у дочери нет серьезной болезни
[831]
[Lettres, Vol. 3, p. 193.]
. Она написала ему, что напишет и самой Елизавете.
Нет сомнений, что она намеревалась писать дочери. Однако если она и отправила это письмо, оно затерялось. Не исключено, впрочем, что ей не пришлось писать: уже на следующий день Екатерина получила ужасное известие о смерти Елизаветы.
Фуркево чудовищность его задачи казалась непомерной. Как человек может сказать королеве-матери Франции, что ее любимая дочь мертва? Заставляя перо двигаться по странице, он желал быть где угодно, только не за письменным столом. «Мадам, как я желаю, чтобы Господь наш не допустил ужасного события, о котором я должен сейчас сообщить вам, даже если бы это случилось ценой моей собственной жизни. Или я хочу, чтобы кто-нибудь другой, а не я рассказал вам об этом», – начал он
[832]
[Douais, ed., Vol. 1, p. 388.]
. Фуркево изложил детали последних часов Елизаветы, объясняя, что она страдала, и смерть была для нее избавлением. Как смог, он обрисовал королеве-матери картину Елизаветы на смертном одре, но опустил болезненные детали агонии молодой женщины, описывая только те моменты, которые могли дать Екатерине хоть какое-то утешение.
Подписав и запечатав, Фуркево вложил письмо в дипломатический пакет с другой корреспонденцией и докладами, предназначенными для Парижа. О том, что происходило потом, подробно рассказал венецианский посол. Письмо в конце концов оказалось в Лувре 18 октября, и попало, скорее всего, не в собственные руки Екатерины, а по обыкновению к одному из ее секретарей. Служащий сломал печать и пробежался по строчкам. Потом он вскочил из-за стола.
Несчастный секретарь не мог собраться с духом, чтобы передать послание Екатерине. Вместо этого он проинформировал кардиналов Бурбонского и Лотарингского, полагая, что священники, столь близкие к короне, станут лучшими скорбными вестниками. Однако никто не хотел приносить королеве-матери дурные вести. Французские прелаты целый день хранили содержание письма Фуркево в себе, размышляя, что делать.