Страница 223 из 312
Для королевы-консорта ребенок был залогом будущего плодородия, наследия и династии, благополучного пребывания на троне и благосклонности супруга. Ребенок обеспечивал причастность к делам королевства. Радоваться рождению дочери королева могла только потому, что этот ребенок предвещал близкое появление сына. В январе 1567 года, всего через пять месяцев после рождения Изабеллы, Елизавета Валуа объявила о новой беременности. «Дай Бог ей счастливых родов, и пусть это будет красивый принц!» – написал Фуркево Екатерине
[728]
[Du Prat, p. 252.]
.
У Франции появились новые причины надеяться на мальчика. Фуркево сообщал, что Филипп потерял веру в дона Карлоса. «Несколько своенравный» и неучтивый юноша не внушал доверия как будущий лидер. На самом деле, Фуркево недоговаривал. Взбешенный тем, что отец затягивает его свадьбу с дочерью императора Священной Римской империи, дон Карлос то и дело впадал в ярость. Фуркево предсказывал французский триумф: если Елизавета родит сына, предполагал французский посол, Филипп перепишет порядок наследования испанского престола в пользу ее ребенка, отпрыска Валуа
[729]
[Du Prat, p. 256.]
.
Однако ребенок, родившийся 10 октября 1567 года, после довольно легких родов, тоже оказался девочкой. Ее окрестили Каталиной Микаэлой в честь самой Екатерины: «из любви к Вашему Величеству», – написал Фуркево, добавив, что «невозможно себе представить более прелестного созданья», чем этот младенец с зелеными глазами и черными волосами. В отличие от первых родов Елизавета не испытала никаких осложнений. На диете из жареных цыплят и отвара папоротника с добавлением корицы испанская королева быстро восстановила свои силы. Припарки из сока петрушки помогали ей от боли в груди.
Однако никакие снадобья не могли изменить пол ее ребенка. Мальчик, полноценный наследник для Испании, по-прежнему ускользнул от Елизаветы. Огорченный Филипп ненадолго удалился от двора. «Католический король так доволен и счастлив иметь эту вторую инфанту, как будто это мальчик», – настойчиво утверждал Фуркево. Он повторял слова, сказанные только четырнадцать месяцев назад, но теперь они звучали фальшиво
[730]
[Fourquevaux, Vol. 1, pp. 281–282; Edouard, p. 230.]
.
6. Поворот
Франция и Шотландия, 1567
В январе 1567 года Екатерина полагала, что дела в Шотландии наконец начали налаживаться. Конечно, Марии еще следовало многому научиться. Екатерина считала свою бывшую невестку слишком доверчивой и в то же время чересчур упрямой, излишне стремящейся к безоговорочной победе. Ей нужно больше уступать своим лордам. Довольные лорды – это послушные лорды. Компромисс и улаживание разногласий – всегда лучшая стратегия. Однако в конце концов начало казаться, что Мария усваивает этот урок. Она простила лорда Джеймса и приветствовала его возвращение в Тайный совет; такой шаг Екатерина могла только одобрить. К тому же в этот Рождественский сочельник Мария наконец простила лордов Мортона, Атолла и нескольких других участников заговора Риччо, вернув им титулы и владения. Екатерина снова выразила свое одобрение. В итоге она сказала шотландскому послу, архиепископу Глазго, что Мария может «быть спокойна. Больше нечего бояться»
[731]
[Keith, History, Vol. 1, ciii.]
.
У Екатерины Медичи были причины вновь проникнуться теплыми чувствами к Марии Стюарт. Благодаря Старому союзу, королева-мать и королева Шотландии были связаны друг с другом, и каждое королевство получало от него свои выгоды. К тому же их альянс как будто снова расцветал. Младенца Якова крестили в католической церкви, его благословил сын Екатерины – французский король Карл. Мария попросила, чтобы Якова назначили капитаном недавно восстановленной Шотландской гвардии, которая поколениями охраняла французских королей
[732]
[Labanoff, ed., Vol. 1, pp. 395–396.]
. Только одно беспокоило Екатерину Медичи, когда она думала о делах Марии: ее плохие отношения с Дарнли. Все же он показал себя весьма способным на вероломство.
Однако и в этом деле, по мнению королевы-матери, Марии следовало думать стратегически, а не поддаваться эмоциям. Мария должна была принять во внимание свои «замыслы и планы в Англии», сказала Екатерина шотландскому послу, давая непрошеный совет. Если она наладит свой брак, то леди Леннокс, конечно, поднимет английских католиков в поддержку притязаний Марии на место в линии наследования трона. Леди Леннокс любит своего сына и негодует на всех, кто его обижает, – это чувство Екатерина, разумеется, понимала
[733]
[Keith, History, Vol. 1, p. ciii.]
.
Однако уже через месяц Дарнли был мертв. Его убили ранним утром 10 февраля. От кардинала Лотарингского посол Глазго узнал о слухах по поводу готовящихся гнусных заговоров и спешно написал Марии о том, что следует проявлять осторожность. Однако еще до получения его письма Мария написала ему свое, известив о смерти Дарнли
[734]
[Labanoff ed. Vol. 2, pp. 2–4, 6–10.]
.
Вскоре во Францию просочились странные подробности убийства молодого человека. В конце декабря, сразу после крестин Якова, Дарнли заболел неизвестной обезображивающей болезнью. Во время поездки из Стирлинга в отцовский дом в Глазго у него начались страшные боли. Вскоре на коже «появились волдыри синеватого цвета». Врачи молодого человека заподозрили отравление, что казалось правдоподобным, учитывая враждебность, с которой сталкивался Дарнли со всех сторон
[735]
[Knox, ed. Dickinson, Vol. 2, p. 537.]
. В Глазго он пролежал в постели почти весь январь. Когда в конце месяца его навестила Мария, волдыри еще сочились. Лицо Дарнли было настолько изуродовано, что он стал носить маску из черной тафты
[736]
[Возможно, у Дарнли была натуральная оспа, но теперь историки полагают, что вероятен сифилис. Он перенес приступ «кори» во время ухаживаний за Марией, что могло быть первым проявлением сифилиса.]
.
Мария приехала в Глазго с носилками, чтобы перевезти Дарнли ближе к Эдинбургу, где он мог бы восстановить силы. Однако из опасений заразить принца Якова Мария не спешила привозить Дарнли в Холирудский дворец. Вместо того, она разместила супруга недалеко от дворца, в здании, называемом Домом старого провоста в квартале, известном как Кирк о’Филд.