Страница 213 из 312
Чаллонер вплел в свое сообщение еще одну тревожную тему. Стояло лето 1564 года; Мария, королева Шотландии, еще не встретилась с Дарнли и оставалась свободной. Чаллонер написал: «Среди посланников и других при этом дворе [Испании] уже посчитали, что король [Филипп] обратится» к Марии, королеве Шотландии, если Елизавета Валуа умрет. Чаллонер предполагал, что французы не допустят этого брака, но он не мог быть уверен в их успехе. Судьбы нескольких королевств и монархов зависели от жизни или смерти молодой испанской королевы
[666]
[CSP Foreign, Vol. 7, 7 August 1564, #635. Чаллонер ошибочно доложил, что Елизавета выкинула девочек-близнецов.]
.
В спальне Елизаветы Мунони отказался опускать руки. Он верил в науку и результаты наблюдений и настаивал, что в теле страдающей королевы еще теплится жизнь. Когда архиепископ Санто Джакомо и духовник Елизаветы пришли ее соборовать, доктор втащил герцога Альбу в спальню, чтобы тот посмотрел на королеву. Вглядываясь в ее лицо, Мунони не сомневался, что еще различает искру «хорошей энергии» в ее мертвенной бледности. Доктор убедил Альбу сообщить о его рекомендации королю Филиппу, который «пребывал в сомнении и застрял… между страхом и надеждой»
[667]
[Amazúa y Mayo ed., Vol. 3:1, p. 252.]
. Победила надежда. Филипп одобрил предложение Мунони прочистить организм королевы агариком.
Под наблюдением Альбы и всхлипывающей графини Уренья доктора собрались у постели Елизаветы. Мунони «налил настой агарика с небольшим количеством сиропа из розовой воды в серебряную бутылочку и одной рукой поднес ее к губам умирающей королевы, а другой разжал ей зубы. В этот момент подошла графиня, чтобы помочь Елизавете». Немного спустя королеве стало лучше. Это произошло так неожиданно, писал Мунони, что казалось, будто поработала «божественная, а не человеческая рука». Такие слова, пожалуй, свидетельствуют о скромности хорошего врача, явно ставшего героем дня. На этой победной ноте Мунони завершил письмо. Удивительно, но он извинялся за краткость, хотя письмо растянулось на несколько страниц. «Я знаю, насколько вы заняты», – написал он в конце.
Елизавета осталась жива, однако ее выздоровление потребовало нескольких месяцев. Она в точности следовала совету Екатерины больше быть на свежем воздухе и двигаться, к ужасу графини Уренья, которая считала, что лучше находиться в постели. Когда Елизавета окрепла, испанское королевство выдохнуло, так же как Екатерина и Елизавета Тюдор. Правда, английская королева вскоре снова запаниковала, поскольку летом 1565 года Мария Стюарт собралась замуж за лорда Дарнли – именно тогда, когда французские и испанские делегации собирались в Байонне. Филипп осознал, насколько сильно влюбился в свою жену. Он оставил всех любовниц и проводил все больше времени с Елизаветой, наслаждаясь прогулками в дворцовых садах и по речным берегам, а также неспешными пикниками. Короля охватил осторожный оптимизм: каким бы горестным ни был выкидыш Елизаветы, он показал, что она
может
забеременеть – слабый, небольшой, но устойчивый луч надежды. Когда Елизавета выздоровела, ночные визиты Филиппа участились.
Никто не знает, как переживала Елизавета этот выкидыш. Возможно, чувство собственной несостоятельности впоследствии исчезло перед лицом страстного внимания к ней Филиппа и мягких советов матери следить за своим здоровьем. Елизавета по-прежнему искала одобрения матери, а Екатерина была благодарна, что дочь вообще выжила. Елизавета еще выздоравливала, когда Филипп одобрил ее встречу с Екатериной в Байонне. В некотором смысле, он рассматривал эту поездку как подарок обеим женщинам. Филипп понимал, как сильно горевала бы Екатерина, да и он сам, если бы они потеряли Елизавету. И когда в конце путешествия Екатерина написала Филиппу, как хорошо выглядит ее дочь, она благодарила его за спасение жизни Елизаветы.
После возвращения Елизаветы из Байонны в середине лета 1565 года королевская чета еще раз сосредоточилась на производстве наследника. В декабре 1565 года Елизавета смогла с уверенностью утверждать, что снова беременна на сроке примерно три месяца. Что помогло? Елизавета приписывала успех святому Евгению. Как она рассказала послу Фуркево, они с Филиппом в ноябре ездили к мощам святого Евгения – покровителя страждущих семейств – когда их перевозили из Мадрида в Алькалу-де-Энарес. Когда похоронная повозка с телом святого проезжала мимо нее, Елизавета поклялась «назвать его именем первый плод, который Господь пошлет ей». В тот день она попросила своих докторов сделать ей ванну, а вечером они с Филиппом легли в постель вместе. Святой Евгений, верила она, услышал ее молитвы.
Несмотря на все недомогания Елизаветы, беременность протекала хорошо. Третий месяц прошел без неприятностей, потом четвертый и пятый. Екатерина снова сидела как на иголках. Фуркево доложил, что Елизавета «три или четыре раза» чувствовала, как ребенок толкается, а по внешнему виду королевы графиня Уренья определила, что Елизавета носит мальчика. Филипп с каждым месяцем становился внимательнее, проводил с ней два часа каждый день после обеда. «Все королевство в экстазе, от самого великого подданного до самого незначительного», – писал Фуркево, и даже строки его письма подпрыгивали от волнения. Если Елизавета верно предположила дату зачатия, то ребенок должен был появиться на свет в августе
[668]
[Fourquevaux, Vol. 1, pp. 45, 58]
.
Только два обстоятельства охлаждали бурный восторг Екатерины. Первое – Елизавета явно не желала видеть свою мать в родильной комнате. Екатерина снова предложила отправить в Испанию надежную французскую акушерку. Филипп, который с приближением родов начал сильно нервничать, похоже, склонялся к тому, чтобы согласиться, но Елизавета отказалась, утверждая, что у нее уже есть «очень опытная испанская женщина для таких дел». Фуркево продолжал настаивать, однако Елизавета не поддалась, обещая, что Екатерина получит известие, как только ребенок родится. Возражала она и против того, чтобы на роды приехал ее брат Генрих, теперь герцог Анжуйский. Испанцы не доверяют иностранцам, объясняла она, подбирая предлог. Они не захотят, чтобы Генрих вмешивался. Однако по настоянию Екатерины Генрих все-таки поехал
[669]
[Fourquevaux, Vol. 1, pp. 65–66, 87, 100–101; Du Prat, p. 455.]
.