Страница 212 из 312
Беременность приближалась к пяти месяцам – достаточно солидному сроку, чтобы Екатерина предложила Филиппу услуги двух французских акушерок, умелых и добропорядочных католичек, как заверяла она испанского короля. «Поскольку я не могу иметь удовольствия сама быть рядом, когда она в таком положении, как мать, я хочу только, чтобы за ней хорошо ухаживали и присматривали»
[663]
[Lettres, Vol. 2, p. 209.]
. Филипп и Елизавета отказались от акушерок. И в любом случае их заботы оказались бы тщетными: всего через несколько недель после того, как Екатерина отправила это письмо, у Елизаветы произошел выкидыш во время лихорадки. Болезнь была настолько серьезной, что чуть не убила Елизавету.
Испытание ужасало. Екатерина только начала королевское турне с королем Карлом в августе 1564 года, когда посыпались письма от ее посла (в то время – монсеньора де Сен-Сальписа), что Елизавета лежит при смерти. Через несколько дней пришли другие сообщения, заверяющие в том, что дочь выздоравливает. Только в конце месяца, получив подробный отчет доктора Мунони, Екатерина наконец узнала подробности болезни Елизаветы. Мунони не избавил королеву-мать ни от одной страшной детали
[664]
[Письмо Мунони см. в: Amezúa y Mayo ed., Vol. 3:1, pp. 245–252; см. также описания Сен-Сульписа в: BnF ms français 3162 f 7 and 3163ft’, pp. 1–2.]
.
На самом деле, писал Мунони, Елизавета чувствовала себя неважно с апреля. В мае она заподозрила, что беременна. Ее дамы отнесли определенные симптомы – приступы жара, ее обычные головные боли, рвоту и потерю аппетита – на счет недомоганий предыдущих месяцев. Когда ее живот увеличился в размерах, по всему испанскому королевству началось ликование, Филипп приказал устраивать банкеты и праздничные турниры. Именно на одном из таких торжеств, 5 августа, когда Елизавета предполагала, что находится на пятом месяце беременности, она замерзла и отправилась в постель. Тем вечером ее фрейлины ничего не сказали докторам, к огромному сожалению Мунони.
Однако после бессонной ночи, которую королева провела в мучениях от постоянной жажды, фрейлины все же обратились за помощью. Доктора королевы, испанские и французские, сразу диагностировали устойчивую и сильную лихорадку, бросавшую королеву то в пот, то в холод. Особенно их беспокоили кровотечения из носа.
Доктора обсуждали кровопускание. «В Испании уже давно обычная практика пускать кровь беременным женщинам без явной необходимости, только чтобы сохранить плод во чреве матери». Мунони, однако, утверждал, что такая практика противоречит учениям древних греческих и римских медицинских авторитетов, Гиппократа и Галена. Эти уважаемые доктора описали, насколько серьезные болезни могут развиваться у беременной женщины с третьего до седьмого месяца беременности. Кровопускание в таких случаях, предупреждал Мунони, может
спровоцировать
выкидыш. Тем не менее, победило мнение испанцев. Надрез скальпеля выпустил «семь унций крови… из ее правой руки». Однако эта мера не помогла ослабить ни лихорадку Елизаветы, ни головные боли и боль во всем теле, «мучившие ее с утра до вечера» в течение следующих нескольких дней.
Поскольку состояние Елизаветы ухудшалось, доктора снова вступили в спор. Несмотря на энергичные возражения Мунони, испанские врачи настояли на новом кровопускании, на этот раз из левой руки. Тем вечером, писал Мунони, у Елизаветы начался выкидыш. Процесс продолжался в течение следующих двух дней. Доктор Мунони наглядно описал процесс, как будто королеву-мать клинические детали интересовали так же сильно, как его. Учитывая интерес Екатерины и к медицине, и к состоянию тела Елизаветы, возможно, так и было. Самым важным, по мнению Мунони, было то, что плоть, вышедшая из матки Елизаветы («в форме сердца барана»), подтвердила, «что это действительно был плод», поскольку до того момента у врача оставались некоторые сомнения
[665]
[Хотя Мунони не упоминает пола плода и не описывает ничего, напоминающего форму человека, посол Сен-Сульпис доложил, что Елизавета выкинула девочек-близнецов, а посол Феррары полагал, что был только один плод, по внешности мужского пола.]
. Однако выкидыш не принес Елизавете облегчения. Лихорадка только усилилась.
Пока Мунони и испанские врачи занимались пациенткой, присутствовавшие вельможи беспомощно стояли рядом. Графиня Уренья непрерывно плакала, а герцог Альба, настоявший на присутствии при каждом медицинском консилиуме, разрывался между яростью и паникой. Филиппа вызывали по делам, но он приходил, когда имел возможность; герцог Альба в его отсутствие бегал туда-обратно, извещая короля о ходе событий.
Предполагая, что оставшиеся жидкости и детское место вызывают воспаление матки (продолжил Мунони свой отчет), испанцы снова пустили Елизавете кровь, на этот раз из правой ноги. На одиннадцатый день болезни королевы доктора – теперь единогласно – решили сделать ей чистку, но пришли в замешательство, когда чистка погрузила ее в настолько глубокий сон, что Елизавета ни на что не реагировала, как мертвая. Обезумевшие доктора испробовали все – банки и растирания, пеленания, горчичные обертывания, пары касториума и еще одно кровопускание, на этот раз из середины лба. Когда правая рука Елизаветы начала дрожать, а губы кривиться, доктора испугались «апоплексии» – удара. Мунони советовал прочищение агариком (вид красношапочного пластинчатого гриба), вызвав новый раунд споров и разногласий. Меж тем у королевы стали сильно распухать лицо и горло.
Испанские доктора отдали ее в руки Господа. Герцог Альба и герцогиня Уренья потребовали призвать священника, чтобы провести соборование – последний обряд для умирающего. Они принесли перо и чернила, чтобы в момент просветления Елизавета могла подписать завещание.
Неизвестные Мунони иностранные послы при испанском дворе уже спешили к своим письменным столам. Один из них, англичанин Томас Чаллонер, написал Елизавете Тюдор, что у Католической королевы произошел выкидыш, и теперь она лежит «во власти Божией». Весь дворец охватила мрачная атмосфера. «Ворота закрыты, горестные стенания королевского двора, мужчин и женщин, трогательны и жалобны. Капелла заполнена молящимися за нее вельможами. По большей части искренний стон раздается отовсюду, и за ее добродетели и мягкость, достававшиеся всем, и за надежду, что она станет матерью многих принцев». Все боялись, что если Елизавета Валуа умрет, то испанцы и французы снова станут врагами.