Страница 21 из 312
[Cloulas, Henri II, p. 102; Pebay-Clottes and Troquet, p. 153 и в различных местах.]
. Напротив, младенец подтверждал способность Генриха иметь детей и показывал, что если Екатерина не может родить Генриху ребенка, то другой женщине это, несомненно, под силу
[91]
[Однако Екатерина, похоже, не презирала ни Филиппу Дучи, ни ее ребенка. Можно найти яркое свидетельство в том, что она в 1582 году пригласит Филиппу стать фрейлиной. Диана Французская, будущая герцогиня Ангулемская, тоже станет одной из любимых фрейлин Екатерины. В сохранившихся письмах Диана Французская ни разу не упоминает о своей матери. Возможно, она вообще не знала, кто ее мать.]
.
Екатерина так никогда до конца и не оправится от последствий тех бесплодных лет. Они оставили несмываемое пятно позора на ее биографии. Даже самые ярые ее сторонники десятилетия спустя чувствовали необходимость оправдываться за долгое отсутствие детей, переплетая бесплодие с повествованием об упорстве Екатерины. Согласно Пьеру де Брантому, все женщины из рода Медичи «поздно беременели», а епископ Буржский, выступая на заупокойной службе Екатерины, заявит, что ни принц Генрих, ни король Франциск не теряли привязанности к ней, поскольку «она проявляла благочестивое терпение и постоянно молилась»
[92]
[Brantôme, ed. Lala
. Однако надо признать, что священник приукрасил свой рассказ. В 1542 году при дворе пошли разговоры о разводе.
«Многие люди советовали королю и дофину развестись с ней, потому что необходимо продолжить французскую династию», – писал Брантом. Среди этих «многих» был Клод, герцог де Гиз, представитель младшей ветви Лотарингского дома. В 1538 году, вскоре после рождения внебрачной дочери Генриха, герцог де Гиз предложил собственную дочь Луизу в качестве подходящей невесты для дофина. Молодая, с хорошей родословной, Луиза де Гиз принадлежала к долгой линии плодовитых женщин. Подозревая, что Гизы больше думают о продвижении собственных амбиций, чем о благоденствии Франции, Франциск не принял их предложения
[93]
[Brantôme, ed. Lala
. Однако король не прекращал собственные поиски подходящей замены Екатерине за границей, хотя и скрывал их.
Король неподдельно беспокоился. Озабоченность по поводу продолжения династии была совершенно искренней. К тому же бесплодие Екатерины определенным образом подогревало растущую тревогу Франциска относительно собственной королевской власти.
Еще в Средние века французы верили, что власть короля – от Бога. Сами короли считались практически полубогами. Ритуал коронации назывался le sacre – в буквальном смысле «посвящение» короля; эта церемония делала неприкосновенность короны очевидной. Однако идеи абсолютной власти и «священного права королей» не занимали действительно значительного места до XVII века, когда появились такие монархи, как Яков I Английский и Король-Солнце, Людовик XIV Французский. В XVI веке королевскую власть по-прежнему рассматривали как молчаливое соглашение между королем и его подданными. Полномочия короля определялись тем же сводом законов и теми же традициями, которые управляли всем королевством. Король не владел короной, он просто брал ее на время. «Королевский сан – это высокий пост, а не собственность монарха», – заявил один французский аристократ в 1484 году
[94]
[Burgess, p. 841; Knecht, Renaissance Warrior, p. 41.]
.
Тем не менее, одни короли были более склонны к авторитарности, чем другие; к первым принадлежал и король Франциск. Он подчинялся закону, однако при каждой возможности заставлял закон работать на него. Его властность, весьма вероятно, происходила из страха: после унизительного плена в Испании Франциск с трудом выносил любое посягательство на свою власть.
Тем не менее, он четко знал, что некоторые законы обязательны для исполнения, включая законы наследования королевского престола. Французский закон предписывал короне переходить от короля к его следующему родственнику по мужской линии
[95]
[Средневековая норма престолонаследия, Салический закон, исключала женщин из числа наследников трона.]
. Наиболее правильным считалось, чтобы король передавал корону сыну; если сына нет, корона перейдет к другому ближайшему родственнику. Сам Франциск унаследовал французский престол от двоюродного брата Людовика XII, чья супруга родила только дочерей
[96]
[Людовик XII принадлежал к старшей ветви рода Валуа, а Франциск – к младшей. Супруга Франциска Клод была старшей дочерью Людовика XII. Их брак заключили, чтобы объединить две ветви Валуа.]
. Закон крови и родства, а не свободный выбор короля, определял, кто станет следующим монархом. В теории такое положение сводило к минимуму соперничество за корону и защищало монархию: каждый знал, кто следующий наследник трона, и королевство никогда не оставалось без короля. Более того, именно при вступлении на престол самого Франциска герольды впервые прокричали «Король мертв, да здравствует король!» – единственный вздох отделял одного монарха от следующего
[97]
[Kantorowicz, pp. 409–413. Эту фразу впервые произнесли после смерти Людовика XII.]
.
Генрих никогда не был любимым сыном Франциска. Будь такая возможность, Франциск, наверное, передал бы корону младшему сыну Карлу. Однако это было не в его власти. Франциск знал, что обязан Генриху шансом и на наследие, и на стабильное правление. Способность иметь сына и обеспечить продолжение династии становилось подтверждением мужественности, права и божественной поддержки. Зачатие сыновей говорило о силе. Франциск знал, что если у Генриха не появится законных наследников, если его жена останется бесплодной, то власть короля станет уязвимой. Аристократия увидит в следующем наследнике восходящую звезду.