Страница 22 из 312
Также он понимал, что Франция как никогда раньше нуждается в сильном короле. Религиозные разногласия принимали опасную остроту, раскалывая политические союзы и угрожая стабильности его собственного королевства. В поисках союзников против Карла V Франциск с ужасом смотрел на пустую шахматную доску. В прошлом Франциск заключал союзы с иноверцами-турками, которым нравилось совершать регулярные набеги на земли императора вверх по течению Дуная к большому удовольствию французского короля. Теперь он опасался, что подобный альянс восстановит против него папу Римского. Однако вступив в союз с папой, Франциск мог оттолкнуть немецких правителей-протестантов, которые доставляли немало неприятностей католическому императору. Если же он объединит усилия с Генрихом VIII Английским, то опять-таки рискует оскорбить папский престол, который считал английского короля опасным еретиком после того, как тот порвал с Римом в 1533 году, чтобы жениться на Анне Болейн.
Помимо проблем за рубежом религия порождала противоречия и на внутреннем фронте. Новое евангелическое течение, которое сестра Франциска Маргарита Наваррская изучала в 1520-х годах, начало давать ростки. Идеи Реформации распространялись все дальше
[98]
[Sutherland, Huguenot, p. 10 и в различных местах; Gray, Huguenot, pp. 349–359.]
.
В первые годы на троне Франциск не мог полностью определиться. Он любил сестру и поддерживал ее. Ему нравилось считать себя широко мыслящим человеком. Новые веяния в искусстве, технике и философии волновали его; печатный станок, все еще новомодное изобретение, приводил его в восторг. Франциск считал необходимым финансировать печатников, выпускающих книги сотнями, и создавать университетские кафедры, лекторы которых проповедовали «гуманизм», представление античного знания и переосмысление отношений человека и Вселенной
[99]
[Knecht, Renaissance Warrior, pp. 306–307.]
. Гордясь своими учеными, король Франциск защищал их от консервативного парижского парламента (главного судебного органа французского королевства) и факультета теологии Сорбонны, который считал эти кафедры рассадниками ереси. Как прогрессивный мыслитель он был в состоянии увидеть основания для церковной реформы. В конце концов, церковные суды полнились делами продажных и пьющих священников.
Однако прогрессивность Франциска имела пределы. Он отличался глубокой набожностью. Франциск каждый день посещал мессу. Его радовал титул «Христианнейший король», пожалованный французским монархам папой Римским. К тому же Франциск питал отвращение к «лютеранам», или «сакраментарианцам», как называли их французы, поскольку те, казалось, решительно выбрали своей целью разрушение всего института Церкви, начиная с таинств. Во Франции XVI века политика и религия тесно переплетались. Для такого короля, как Франциск, чья коронация делала его святым в глазах Церкви, сама идея поставить под сомнение церковные таинства отдавала революцией
[100]
[Sutherland, Huguenot, pp. 10–39; Knecht, Renaissance Warrior, p. 142. О революционном характере Реформации (против тезиса Сатерленда) см. в: Diefendorf, Rites of Repair, p. 35.]
.
Франциск не видел, что протест постепенно формируется прямо у него под носом. Он не замечал, как интересное ему новое мышление сеет семена, которые в конечном счете разрушат фундамент Церкви, а его любимый печатный станок станет орудием радикального раскола. Затем, благодаря единственной ночи осенью 1534 года, мнение Франциска о Реформации изменится навсегда.
В ночь на 18 октября небольшая группа людей под руководством французского реформиста Маркура вышла в кварталы Парижа. Следующим утром парижане обнаружили, что улицы города обклеены плакатами, дешевыми листками бумаги с крупным готическим шрифтом. «Истинные свидетельства ужасающих, огромных и нетерпимых злоупотреблений папской мессы, прямо противоречащих причастию нашего Господа, единственного посредника и спасителя Иисуса Христа», – гласили первые строки
[101]
[Текст плакатов приводится в: Berthoud, pp. 287–289.]
. Реформисты критиковали мессу.
Французскую столицу охватила истерика. Аресты начались мгновенно. Вскоре заговорили, что подобные плакаты появились в других городах: Орлеане, Туре, Блуа и Руане. Католикам это больше не казалось спокойным богословским спором. Это была ересь. Плакаты Маркура высмеивали священников и монахов, называя их «жалкими жертвоприносителями» и «толстяками в капюшонах», набрасывались на самое сердце мессы – концепцию присутствия Христа. Католики верили в эту доктрину, согласно которой во время святого причастия облатка и вино действительно превращаются в тело и кровь Христа. Однако Маркур считал это чушью. В его глазах священники обманывали невежественный простой народ, полностью находившийся в их власти. Для реформаторов вроде Маркура святое причастие носило чисто символический характер: истина жила только в Слове Божием. Тем не менее, Маркур отнюдь не был пацифистом. «Истины нет» в тех, кто следует старыми путями, писал он. Однако истина Господня «грозит им, следует за ними и настигает их. В конце концов, истина найдет их. Истиной они будут истреблены».
Отдельные французские реформаторы пожалеют о Деле о листовках, и среди них – богослов Теодор де Безе, надеявшийся, что верх возьмут более холодные головы
[102]
[Bèze, p. 10.]
. Если слова Маркура грозили насилием, то и дела тоже. При дворе распространились слухи, что один из плакатов в Блуа был пришпилен к двери апартаментов короля
[103]
[По другим слухам, незваный гость свернул плакат и положил его в чашу короля.]
. Не имело никакого значения, что в тот день Франциска в Блуа не было. Тот факт, что еретик осмелился обратиться к королевской персоне, крайне взволновало Франциска
[104]
[Holt, p. 18; Sutherland, Huguenot, p. 28.]
.