Страница 18 из 312
Несмотря на то, что Екатерина восхищалась процветающими при Франциске искусствами и архитектурой, ей пришлось привыкать к огромным размерам его двора. Это был город в городе. До 10 000 человек окружало короля и обслуживало дворцы, которые он называл домом. Необъятный двор Франциска путешествовал по королевству, переезжая из замка в замок. Управляющие и служащие в каждом дворце неделями готовились к прибытию короля и его придворных. И каждый раз, когда король уезжал в другой дворец, замок отскребали, меняли полы, отмывали кухни, а конюшни проветривали, избавляясь от зловония навоза.
Однако ничто не могло избавить двор от уродливой политической возни, которая при Франциске переходила всякие границы. Наиболее влиятельные игроки легко создавали группировки. Центром одной из них была фаворитка Франциска Анна де Пислё, поддерживавшая Карла, любимого сына короля. Новая группировка постепенно образовалась вокруг Дианы де Пуатье, любовницы Генриха. Король Франциск собрал еще одну своеобразную группу красивых женщин, известную как его petite bande (
фр.
маленькая банда). Он окружал себя ими, чтобы порадовать взор. Королевский двор Франции был блистателен местом, однако поощрял тщеславие, интриги и соперничество. Екатерине, 14-летней чужой девочке, легко было там растеряться.
Однако Екатерина постепенно заслужила расположение короля Франциска. Несмотря на неблагоприятное начало, король со временем полюбил девочку Медичи, отчасти потому, что она воплощала собой итальянский стиль, которому он так стремился следовать
[68]
[Knecht, Renaissance Warrior, p. 125.]
. Король Франциск видел в Италии родину Ренессанса и неиссякаемый источник художников, таких как Леонардо да Винчи, и новых идей. С момента прибытия во Францию Екатерина несла свои итальянские связи в буквальном смысле на себе. Она просила флорентийских родственников присылать ей духи, шелка и белые итальянские рукава, «покрытые вышивкой черным шелком и золотом. И вышлите мне счет за работу». Следы ее итальянского детства проявлялись и иначе. Она попала во Францию достаточно взрослой, чтобы в ее речи сохранилась итальянская мелодика. Будь она несколькими годами младше, акцент исчез бы полностью, но он оставался с ней всю ее жизнь. Франциска это не раздражало. Напротив, «когда он видел, как она старается быть в его хорошей компании», писал Брантом, «она нравилась ему еще больше»
[69]
[Brantome, ed. Lala
.
В хорошую погоду седлали лошадей, и Екатерина ехала с Франциском и его petite bande на охоту, любимую забаву Франциска. Они пускали соколов ловить цапель и других птиц, преследовали кабанов и оленей глубоко в лесу. «Здесь думают только об охоте», – однажды посетовал епископ Салуццо, однако Екатерина обнаружила, что тоже любит охоту. «Отменная всадница, храбрая и очень грациозная», превратилась в великолепную наездницу, хотя поначалу присоединилась к охоте, чтобы выжить. Французский язык и обычаи по-прежнему оставались для нее непривычными, но охота была способом говорить телом – на языке ее свекра, ее короля. Екатерина понимала, что ей требуется сделать мир Франциска своим собственным
[70]
[Брантом утверждает, что Екатерина придумала женское седло и стала искусной всадницей, см.: Vol. 7, pp. 344–345. Knecht, Renaissance Warrior, p. 111.]
.
Она нашла еще одного защитника в лице любимой сестры короля Маргариты Наваррской, которую, вероятно, привлек ум молодой женщины. Замечательная ученая и писательница, Маргарита пригласила наставников, чтобы обучать Екатерину математике, поэзии, латинскому и греческому языку, тем самым отшлифовать эту драгоценность для искушенного двора короля Франциска. Взрослой серьезной женщине нравилась компания Екатерины, и она включила девушку в свой кружок рассказчиков
[71]
[Когда Маргарита написала свой знаменитый «Гептамерон», сборник ярких коротких рассказов, она говорила, что Екатерина была одной из рассказчиц, которые ее вдохновляли.]
.
Скорее всего, именно от Маргариты Екатерина впервые услышала о ростках протестантской Реформации. Мартин Лютер опубликовал свои «95 тезисов» в 1517 году в Германии, но во Франции в начале 1530-х годов настоящему протестантству еще только предстояло показать себя. Еще не было ни «протестантов» – или «гугенотов», – ни сколько-нибудь организованного движения, готового и способного порвать с католичеством и учредить отдельную церковь. Раздавались лишь слабейшие отголоски «реформы» и «новой религии». Однако идея очищения Католической церкви от искажений вдохновляла Маргариту и ее окружение. Они считали себя изучающими evangile – Евангелие. Святое слово было ключом в их устремлениях. Они читали Библию и на греческом языке, и в переводе на французский, искали на страницах Писания путь к «истинной» церкви
[72]
[Cholakian and Skemp, eds, p. 5; Wellman, pp. 151–158.]
. Как и ее брат, Маргарита благоденствовала в светском мире двора. Однако Новый Завет всегда оставался для нее руководством в жизни.
«Королева Наварры особенно любила вас», – скажет Екатерине один придворный несколько десятилетий спустя
[73]
[‘Copy of Letters sent to the Queen mother by one of her Servants after the Death of the Late King Henri II’ см. в: Cazauran, ed., p. 285.]
. Чувствовала ли Екатерина жар радикальных идей Маргариты? Хотя она никогда сама не примет протестантство, не исключено, что воспоминания Екатерины о Маргарите Наваррской годы спустя подталкивали ее к определенной терпимости в отношении новой религии.
Екатерина приобрела защитников, товарищей, даже друзей
[74]
[См. Dandolo в: Alberi, Caterina de’Medici, pp. 47–48.]
. Тем не менее, что-то оставалось не так с ее положением при дворе Франциска. Подпорченная нарушенными обещаниями папы Климента, ее роль оставалась неопределенной и шаткой. Бремя низкого происхождения Медичи по-прежнему отягощало ее. К тому же Генрих был недоверчив и холоден, и это заметил даже король Франциск. «К герцогине Орлеанской все еще относятся как обычно, – писал испанский посланник в 1535 году. – Некоторые из ее слуг слышали, как король сказал, что был неблагоразумен, когда женил своего сына на ней»
[75]
[Calendar of State Papers (в дальнейшем – CSP) Spain, Vol. 5:1, p. 7 December 1535, #232 n.4.]
. В добавление ко всему, Екатерина тосковала по дому.
Она снова и снова писала своей кузине Марии Сальвиати, но ответа не приходило. «Я… так и не получила никакого ответа, что удивляет меня все больше», – жаловалась она в следующем письме, мечтая хоть об одном слове утешения
[76]