Страница 166 из 312
Когда поднялся ветер, корабли Марии взяли курс на порт Лейт немного севернее Эдинбурга. Если 13 лет назад Мария преодолевала волны Ирландского моря 16 дней, и большую часть свиты мучила морская болезнь, то возвращение потребовало по сути легкой прогулки через пролив Ла-Манш. Корабли быстро обошли Нидерланды, а потом проследовали вдоль восточного побережья Англии – всего пять дней. 19 августа в шесть часов утра корабли медленно вошли в Лейт; в это же время начал подниматься густой туман. Французы, во всем способные усмотреть предзнаменование, посчитали, что дымка сулит дурное. Годы спустя кальвинистский проповедник Джон Нокс повторил сходное мнение, не скрывая злобы по отношению к молодой женщине. «Солнца не было видно два дня до и два дня после» приезда Марии, – писал Нокс. – Господь послал нам предостережение; но увы, люди были слепы»
[509]
[Brantôme, ed. Lala
.
Туман как будто отражал душевное состояние Марии. Она не видела шотландское королевство с пяти лет. Сердце Марии упало, когда она увидела лошадей и повозки, ее ожидавшие. Корабль пришел слишком быстро; прием в Лейте готовился наспех. «Это не великолепие, это не условия, это не те прекрасные французские лошади, к которым я привыкла», – жаловалась она по словам Брантома. Вечером, когда она уже поселилась в аббатстве Холируд, под ее окнами собрались крестьяне. Они играли на скрипках и пели псалмы, стараясь выразить ей свое почтение. Джон Нокс позже говорил, что Марии понравились музыканты, однако Брантом жаловался, что они прискорбно фальшивили. Даже десятилетия спустя католик Брантом не мог скрыть своего презрения к шотландцам, как и сострадания к Марии, вернувшейся на свою землю еретиков и дикарей
[510]
[Brantôme, ed. Lala
.
Через несколько лет пойдут слухи, что незадолго до отъезда Марии из Франции Екатерина Медичи заставила Гизов делать выбор. Они могли организовать брак Марии в конкурирующем королевстве или выбрать интересы Франции. В итоге, как истинные французы, они «предпочли процветание Франции выгоде своей племянницы». Согласно одному историку, когда в последние свои дни во Франции Мария спросила у герцога Гиза совета по поводу ее следующего замужества, герцог не ответил, сказав только, что «не может знать, какие шаги ей подходят больше»
[511]
[Gachard, Don Carlos, pp. 162–163, n. 2.]
.
Конечно, де Гизы продолжали писать ей, но Мария чувствовала их сдержанность. Она вернулась в Шотландию сиротой. В отличие от Елизаветы Валуа, у нее не было матери, чтобы «держать ее за руку», как делала Антуанетта все прежние годы, когда Мария только приехала во Францию. К тому же ее бремя отличалось от тягот Елизаветы Валуа. Что если бы Марии досталось, как Елизавете, быть женой могущественного короля без обязанностей править самостоятельно? Если бы дальновидный политик Мария де Гиз была жива, возможно, Мария вообще никогда не вернулась бы в Шотландию, выбрав династический брак и жизнь консорта – жизнь, которая прекрасно ей подходила. Или по крайней мере Мария де Гиз продолжила бы поддерживать дочь советами, оставаясь в тени, пока Мария не войдет в новую роль полностью.
Если бы во Франции дела пошли иначе, другая женщина могла бы стать наставницей Марии. Как доказал опыт Елизаветы Валуа, Екатерина Медичи имела все необходимые средства, чтобы провести молодую королеву сквозь сложности нового королевства. В лице своей свекрови Мария могла бы найти руководителя, материнскую руку. Однако жесткая политика Гизов, их неукротимое стремление властвовать внутри французского королевства оттолкнули Екатерину и уничтожили когда-то нежные отношения. Раньше Екатерина описывала Марию, как девочку, которая доставит ей утешение в старости. Теперь королева-мать видела в ней безвольный инструмент честолюбивых замыслов де Гизов. При необходимости две королевы будут переписываться, хотя почти все письма Екатерины к Марии исчезли
[512]
[Тем не менее, Мария неоднократно упоминает о письмах Екатерины в собственной переписке.]
. Письма Марии к Екатерине в то время достаточно любезны, и она всегда почтительно подписывалась – «Ваша смиренная и самая послушная дочь». Однако в ее письмах мало настоящего тепла. Лишь позже, когда Мария посчитала, что она нуждается в Екатерине больше, чем Екатерина в ней, ее сдержанность растаяла.
Мария вернулась в Шотландию, фактически лишившись материнских советов. У нее не было ни настоящих политических друзей, ни руководителя, ни принцессы Хуаны, чтобы сопроводить ее на незнакомой земле, куда она вступала. В политике она была ребенком, который нуждается в регенте. Однако с юридической точки зрения в 18 лет регент уже не требовался. Она оказалась одна.
Была еще одна женщина, чьей поддержкой попыталась заручиться Мария Стюарт. Как предположила историк Сьюзан Доран, вероятно, именно чувство полного одиночества толкнуло ее так горячо искать дружбы Елизаветы Тюдор и подтверждения королевой Елизаветой ее места в цепочке наследовании английского престола. Эта дружба и это право наследования стали самой известной манией Марии. Еще до отъезда из Франции Мария встретилась с английским послом Николасом Трокмортоном и заверила его в своем хорошем отношении к английской королеве
[513]
[Трокмонтон записал беседу с Марией Стюарт и отправил запись королеве Елизавете. См. в: Mumby, Begi
. Возможно, она рассчитывала, что Елизавета может помочь ей найти дорогу в темных водах шотландской религии и политики, станет другом и руководителем наподобие старшего родственника, на которого Мария всегда полагалась. Возможно, если Мария станет наследницей престола, Елизавета станет вкладываться в их союз и окажет необходимую поддержку. И может быть, тогда протестантские шотландские лорды уймутся
[514]
[Doran, p. 72.]
.
Кроме того, желание Марии сохранить право на английский трон имело на самом деле сложную природу. Как и корона королевы-консорта Франции, королевская корона Англии последние 13 лет определяла ее положение. Именно перспектива английской короны поставила ее во Франции на первое место в глазах Генриха II, именно она обеспечила ей убежище. Мы не можем знать, о чем думала Мария наедине с собой. Возможно, она и сама не до конца их осознавала. Однако не исключено, что она хотела доказать де Гизам, своим собратьям-монархам, даже самой себе, что ее ценность не утрачена. Оставаясь в линии наследования английского трона, она могла бы вернуть утраченное: исключительный статус, супруга-короля, родной дом.