Страница 165 из 312
.
В последние дни пребывания Марии Стюарт во Франции Екатерина Медичи устроила представление. В июле Мария присоединилась к королевскому двору в Сен-Жермен-ан-Ле, где когда-то располагался «маленький двор», в месте множества ее счастливых детских воспоминаний. Екатерина спланировала пышные проводы, четыре дня торжеств и развлечений, достойных вдовствующей королевы. 24 июля Мария попрощалась. На людях Екатерина печалилась об отъезде королевы Шотландии, но на самом деле радовалась.
«Она взошла на корабль восемь дней назад, и если ветер был хороший, то она уже в Шотландии» – вот все, что Екатерина написала Елизавете Валуа, чувствуя облегчение от того, что трудный ребенок будет наконец где-то за морем
[504]
[Lettres, Vol. 1, p. 605.]
.
Королю Филиппу II посол Шантоннэ доложил детальнее. «Королева Мария покинула [двор] позавчера», – написал он 26 июля. Королева Англии отказала Марии в разрешении на проезд по ее территории, если ее корабли прибьет к английским берегам, потому что она по-прежнему отказывалась ратифицировать Эдинбургский договор. К тому же, Елизавета Тюдор требовала от Марии отречься от «всех притязаний на королевство Англию, а также чтобы при возвращении в Шотландию она взяла с собой не больше сотни французов. Однако Мария проигнорировала английскую королеву, отложив «все это до приезда в Шотландию; сейчас она направляется в Кале, где ее ожидают два корабля», – сообщил Шантоннэ. Король Филипп уже выдал Марии охранную грамоту на случай, если ей потребуется высадиться во Фландрии, но Елизавета Тюдор не проявила такой благосклонности
[505]
[Paris, ed., Négociations, p. 865.]
.
Предыдущие недели Мария провела, медленно продвигаясь в сторону порта в Кале, рыдая и оттягивая отъезд. Даже в самые последние дни во Франции некоторые придворные интересовались – может быть, она передумает и останется. Наконец 14 августа Мария смирилась с неизбежностью и поднялась на борт своего корабля, покрытого блестящей белой краской. Основная часть ее свиты погрузилась на второе судно, сверкающее красным. На его корме развевались два флага: синий с гербом Франции и белый, «мерцающий как серебро». Не обращая внимания на предупреждения Елизаветы Тюдор, Мария везла с собой множество французов и француженок. Среди придворных ее свиты были четыре Марии – выросшие подруги детства и трое младших дядьев де Гизов. Герцог и кардинал Лотарингский остались во Франции.
В те последние церемониальные дни во дворце Сен-Жермен-ан-Ле французский двор осыпал Марию подарками. Она взяла все эти подарки с собой вместе с другими памятными вещами французского детства – ароматическими шариками, сборниками стихов, вышивками и нитками жемчуга, подаренными Екатериной. Немногие подарки были столь же трогательными, как элегия Пьера де Ронсара, написанная в ее честь. Без Марии, писал Ронсар, Франция как портрет, лишенный красок, словно кольцо, из которого вынули «драгоценную жемчужину». Из всех французских поэтов Мария предпочитала именно Ронсара. В последующие годы, тоскуя по дому, Мария обычно читала его стихи и заливалась слезами
[506]
[Большинство свидетельств того времени об отъезде Марии противоречит друг другу. Хей Флеминг описывает варианты, в том числе и по поводу кораблей: Hay Fleming, р., 249; Ruble, Jeunesse, p. 42; Brantôme, ed. Lala
.
Ее флот поднял якоря в полдень. До конца дня все оставались на палубах, пока корабли выходили в открытое море. Среди придворных, отправившихся в Шотландию, был и Брантом. Впоследствии он будет вспоминать, как наблюдал за Марией. Она сидела на палубе и отказывалась уходить в свою каюту. Корабль медленно отходил от берега, паруса наполнял слабый ветер, а она оставалась возле руля, вглядываясь в береговую линию. Потом отшатнулась. «Прощай, Франция! – рыдала она. – Прощай!» Мария просидела там около пяти часов.
Тем вечером она почти не ела, и в ту ночь почти не спала. Когда она отказалась уходить в свою каюту, фрейлины сообща соорудили для нее постель на палубе. Свернувшись под одеялами, Мария попросила рулевого разбудить ее на рассвете, если еще будет виден французский берег. Проснувшись следующим утром, она увидела вдали узкую полоску земли. Ветер ослаб, отказываясь нести их дальше в море. «Судьба благоволила ей», – сказал Брантом, однако это был жестокий подарок. Когда в конце концов ветер усилился, унося корабль от берега, она снова зарыдала: «Adieu, Франция! Все кончено. Adieu, Франция! Думаю, я больше никогда не увижу тебя»
[507]
[Guy, My Heart, p. 127; Brantôme, ed. Lala
.
Эти слова оказались пророческими. Мария больше не увидела королевства своего детства. Вернуться во Францию останется ее самым страстным желанием, которое будет определять ее решения все последующие годы. Для Марии Франция была не местом на земле, а состоянием души. Там она нашла убежище от детских опасностей; любящую семью, которая ее баловала; придворных, которые расхваливали ее; королей, ценивших ее, как замковый камень своих имперских грез. Мария будет держаться изо всех сил, постоянно переписываясь с Гизами и бабушкой, хотя почти все ее письма к Антуанетте утеряны. Множество раз за последующие годы, особенно во время глубоких кризисов, Мария будет говорить, что больше всего на свете хочет уехать и жить с бабушкой во Франции. Она очень скучала по Антуанетте и хотела домой
[508]
[Созданный Брантомом образ 18-летней Марии, которая смотрит назад на Францию, когда ветер уносит ее в Шотландию, выглядит настолько идеальной метафорой следующей главы ее жизни, что кажется, будто он ее выдумал. Государственный корабль действительно шел под парусами, а Мария, хоть и стояла возле руля, оставалась просто пассажиркой, тоскующей о том, что когда-то имела во Франции.]
.