Страница 158 из 312
Позже, в 1558 году, обеспокоенность дона Гарда сменилась неподдельным страхом. Дон Карлос стал необучаемым. «Что касается уроков и физических упражнений, – снова написал гувернер Карлу V, – то он не продвигается так, как я бы хотел. Однако я не думаю, что возможно посредством увеличения заботы и энергии научить его всему, что он должен знать. Я бы очень просил Ваше Величество взять его на время в Юсте, чтобы вы могли сами видеть мальчика. Может быть, вы сможете разглядеть, что мешает его обучению, и решите, что можно изменить в способах, которыми я выполняю свою задачу. Что касается меня, то в данный момент я не вижу, что можно изменить. Однако должен отметить, что даже когда Его Высочество по мере возможности уважителен и послушен, ни мои слова, ни какие-либо дисциплинарные меры (к которым, однако, он весьма чувствителен) не дают желаемого результата».
Принцесса Хуана заклинала отца взять дона Карлоса в Юсте как можно скорее. «Ваше величество не может себе представить, насколько это важно для нас», – умоляла она
[464]
[Gachard, p. 28.]
. Тем не менее, Карл не решился.
Поползли слухи о странном поведении дона Карлоса. Примерно в то же время, когда дон Гарда изложил свои беспокойства в письме императору, венецианский посол доложил о том, что слышал, будучи во Фландрии. «Принцу дону Карлосу двенадцать лет, – писал он дожу в Венецию. – Его голова не пропорциональна остальному телу. Волосы черные. Хилый по комплекции, он уже сейчас демонстрирует зачатки жестокого характера. Здесь рассказывают, что когда кто-нибудь приносит ему с охоты зайцев… он хочет смотреть, как их будут зажаривать живыми. Кто-то подарил ему большую черепаху: однажды она укусила его за палец, и он тут же откусил ей голову. Похоже, он очень безрассуден и крайне расположен к женщинам. Его наставник пытается преподавать ему «Об обязанностях» Цицерона, чтобы умерить импульсивность его характера, но дон Карлос желает говорить только о войне и читать книги, в которых рассказывается про войну»
[465]
[Gachard, pp. 29–30.]
.
Что беспокоило мальчика? Никто не знал. С годами восхищение Филиппа сыном и наследником переросло в понимание, что дона Карлоса становится все труднее контролировать. В XVI веке недостатки развития понимались совершенно иначе, чем сегодня. Филипп воспринимал дона Карлоса как Божие наказание. Мальчик страдал «умственной отсталостью, которую Господь, за мои грехи, попустил у моего сына», скажет позже Филипп
[466]
[Parker, Imprudent King, p. 179.]
.
Там, где Филипп видел волю Бога, мы можем разглядеть биологию. К проблемам принца, весьма вероятно, привела его генетика. Как отмечают биографы, дон Карлос был потомком многих поколений близкородственных браков, причем не только со стороны Габсбургов, но и бургундских, арагонских и кастильских предков. Его родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой; в свою очередь, их родители тоже были двоюродными. И конкретно эти двоюродные были генетически ближе друг другу, чем все остальные.
«Вместо восьми прадедушек и прабабушек, – пишет историк Джеффри Паркер, – дону Карлосу достались только четверо, и вместо шестнадцати прапрадедушек и прапрабабушек – только шесть»
[467]
[Parker, Imprudent King, p. 180.]
. И даже у тех далеких предков родословная была практически общей благодаря паутине родственных браков. Теоретически Католическая церковь запрещала близкие брачные союзы, однако королевские семьи, такие как Габсбурги и Трастамары (испанские предки дона Карлоса), достаточно легко получали разрешения от римских пап – попросту покупали их. Психическая неустойчивость была неминуема. Наследственная черта «безумия» уже успела проявиться в испанской линии семьи: Карл V держал собственную мать, известную как Juana la loca (Хуана Безумная), под надзором во дворце в Тордесильясе
[468]
[Была ли Хуана действительно безумной или ее такой представляли, чтобы отец, супруг и сын сохраняли власть, связанную с короной Кастилии, до сих пор остается предметом спора.]
.
Браки внутри семьи укрепляли союзные связи и создавали империи. Однако они породили ребенка, чье тело и разум серьезно пострадали. Предполагалось, что дон Карлос, продукт великой династической машины Габсбургов, имеет самую чистую кровь. Вместо того его здоровье было нарушено.
Слишком большая голова, одно плечо выше другого, горбатая спина, впалая грудь. Он прихрамывал на левую ногу, потому что она была короче правой. Дон Карлос отличался пугающей бледностью (этот факт отмечали все послы и зафиксировали портреты того времени) и настолько хрупким телосложением, что его наставник отказывался позволять ему садиться на коня. После тяжелой «квартаны» (вероятно, малярии) в 1560 году он постоянно болел, простужался и потел. Однако сама по себе болезнь не объясняла его слабости. «По своей природе, – объяснял венецианский посол, – он не имеет ни крепкого здоровья, ни энергии»
[469]
[Gachard, p. 140.]
.
Подобными деталями пересыпаны дипломатические депеши, но некоторые из них основаны на слухах; неясно, не преувеличивали ли послы физические особенности дона Карлоса, чтобы нарисовать более убедительную картину его предполагаемой мерзости.
К 15 годам Карлоса послы относились к юноше почти как к чудовищу. Его тело было кривобоким, голос – скрипучим, речь – невнятной. Некоторые даже называли его уродом. Он был склонен к обжорству и жестокости. Его умственное развитие, казалось, не превышало уровень семилетнего возраста, и хотя он непрерывно задавал вопросы, он редко понимал, что ему ответили. Его разум занимала только война. Впрочем, не все проявляли к нему абсолютную недоброжелательность. Имперский посол отмечал, что молодой человек демонстрировал образцовую набожность и прекрасную память, хотя и признавал, что у дона Карлоса нет контроля – он просто говорит, что думает
[470]
[Parker, Imprudent King, pp. 183–184.]
. Карлос все понимал только в буквальном смысле. Как отмечали многие наблюдатели, он ненавидел лжецов и, в отличие от своего отца, питал отвращение к шутам и паяцам – скорее всего, потому что не мог понять их шуток и острот.
Однако сильнее всего терзали королевский двор именно вспышки неконтролируемой ярости принца. «Это имеет периоды, – объяснял Филипп, – поэтому в одни моменты больше спокойствия, чем в другие»
[471]
[Parker, Imprudent King, p. 179.]
. Юноша мог недели, даже месяцы, не доставлять лишнего беспокойства, а затем внезапно становился буйным.