Страница 113 из 312
[367]
[Rapport, ed. Ferrière, p. 17; Paris, ed., Négociations, p. 859.]
.
Возможно, если мадам де Клермон так стремилась сообщать хорошие новости, ей нередко приходилось писать и о плохом, по крайней мере, когда дело касалось здоровья Елизаветы. Несмотря на то, что девушка росла и полнела, она часто болела, причем самым настораживающим образом.
К большой тревоге Екатерины, Елизавета заболела всего через несколько дней после приезда в Испанию. 23 февраля 1559 года королева-мать получила полный отчет от епископа Лиможского. Болезнь Елизаветы застала всех врасплох. Вечером она с удовольствием танцевала со своими фрейлинами, а на следующее утро у нее поднялась температура, и на лбу появились «гнойнички или кровянистые пузырьки». Сразу подумали на оспу – болезнь в лучшем случае уродующую, а в худшем – смертельную. К счастью, вскоре после того, как ей пустили кровь из руки, жар спал, а гнойнички начали исчезать
[368]
[Филипп приставил врачей к молодой королеве, но и Екатерина отправила с Елизаветой нескольких докторов. Екатерина считала, что французские доктора лучше поймут конституцию Елизаветы и что еще важнее, будут говорить ей правду.]
.
Скальпель разрезал плоть, и тонкая красная струйка потекла в чашу. Елизавета «переносила процедуру добродетельно и очень смело», – заверял Лимож. Екатерине была ненавистна сама идея кровопускания, но она, находясь за сотни миль, не могла вмешаться. Болезнь оказалась скоротечной и вовсе не внушающей ужас оспой.
В XVI веке господствовала медицинская теория четырех гуморов – жидкостей, текущих в человеческом теле: кровь, мокрота, желтая желчь и черная желчь. Здоровье человека зависело от их баланса. Умеренное преобладание в организме одной из жидкостей определяло темперамент: человек с легким избытком крови становился жизнерадостным «сангвиником», а тот, у кого наблюдался избыток желчи, легко впадал в гнев. Более серьезный дисбаланс гуморов по этой же теории неизбежно становился основой для болезни. Причиной же дисбаланса могло стать почти что угодно, включая изменение обстановки или питания.
Епископ Лиможский считал, что причиной болезни Елизаветы стала перемена климата: «жара этой страны и смена воздуха. Воздух в Испании такой же, как испанское мясо, очень коварный и жгучий, так что немногие иностранцы могут избежать подобных болезней, особенно весной, которая сейчас быстро наступает». Он не сомневался, что Елизавета скоро приспособится к новой стране. А пока сухой воздух Испании сделал ее «излишне полной» – иначе говоря, у нее стало слишком много крови. Когда ближе к концу болезни у Елизаветы пошла носом кровь – естественный процесс очищения, по мнению докторов эпохи Ренессанса, – Лимож счел, что его суждение подтвердилось
[369]
[Paris, ed., Négociations, pp. 272–273.]
.
Как и предсказывал епископ, Елизавета начала адаптироваться, и все же опасность не миновала. Не прошло и года, как Елизавета и ее кузина мадмуазель де Монпасье слегли. На сей раз доктора были уверены, что это ветрянка. Масса мокнущих волдырей покрыла лицо и тело Елизаветы, высокая температура держалась больше недели
[370]
[Paris, ed., Négociations, pp. 703, 808–812; О продолжительности лихорадки см. в: Lettres, Vol. 1, p. 162, n. 1.]
. Испанские врачи снова пустили ей кровь. Филипп отправил специального гонца, чтобы проинформировать Екатерину и одновременно заверить ее, что Елизавета пошла на поправку. Однако мало ли что могло случиться за ту неделю, которая потребовалась для доставки письма? Только после того, как Филипп написал снова, подтвердив выздоровление Елизаветы, королева-мать смогла вздохнуть спокойнее.
Теперь, тревожась, что Филипп может найти причину для развода, Екатерина сосредоточилась на состоянии лица дочери. «Постарайтесь сохранить ее зрение и не допустить появления рубцов», – предупреждала Екатерина епископа, одинаково боясь и слепоты, и оспенных отметин. Она посоветовала смесь голубиной крови и крема, чтобы лечить кожу, и отправила мадам де Клермон успокоительный бальзам. Следующие несколько недель та ежедневно делала Елизавете ванны из ослиного молока и втирала мазь в лицо и руки, где струпья были особенно крепкими. «У нее так много волдырей», – писала Клермон, – что «невозможно представить себе еще больше»
[371]
[Paris, ed., Négociations, р. 808.]
.
Самой же молодой королеве Екатерина запретила выходить на улицу 20 дней, «потому что если выйдешь слишком рано, то может начаться очень опасное расстройство желудка»
[372]
[Lettres, Vol. 1, p. 16; Négociations, p. 811.]
.
Устроившись в своих комнатах, Елизавета рассматривала присланные Екатериной портреты, расставив их по порядку: сначала мать, потом братья и сестры по старшинству. Елизавета пыталась шутить по поводу своей болезни: у мадмуазель де Монпасье «на всем теле меньше волдырей, чем у меня на одной руке», писала она матери, «и она такая маленькая, что ее правда можно назвать маленькой оспинкой». О себе Елизавета говорила, что выздоравливает хорошо
[373]
[Paris, ed., Négociations, pp. 703, 807.]
.
Однако на самом деле восстановление шло медленно и тяжело. Еще в феврале она страдала от приступов лихорадки, один из которых заставил ее «вытошнить целых три чаши мокроты». Ветрянка спровоцировала возвращение старых проблем: вдобавок к рубцам и расстройству желудка у нее начались мигрени, а кишечник болел от запора. Мадам де Клермон так боялась геморроя, что сделала Елизавете клизму по собственному рецепту. Однако мигрени требовали другого средства. «Она справляется с головной болью лучше, чем обычно, – заверяла Екатерину мадам де Клермон, – но у меня закончились семена майорана, поэтому должна просить вас прислать мне немного с первым курьером, потому что сезон их посадки уже закончился, и больше их невозможно найти»
[374]
[Paris, ed., Négociations, pp. 808–809, 811.]
. Очевидно, добродетельная матрона обращалась к своим запасам не один раз.