Страница 112 из 312
[Филипп узнал о существовании дона Хуана только в 1559 году, незадолго до своей свадьбы с Елизаветой. Об Аранхуэсе см. в: Edouard, pp. 192, 199; Филипп получил это поместье в 1560 году, примерно тогда же, когда перенес столицу королевства в Мадрид.]
.
В Аранхуэсе, вырвавшись из-под проницательных взглядов дипломатов и посланников, Елизавета могла немного расслабиться. Екатерина, разумеется, продолжала зорко следить за дочерью благодаря мадам де Клермон и ее дневнику, описывающему все занятия Елизаветы как в обычные дни, так и в праздники. Однажды в Аранхуэсе, писала мадам де Клермон, Елизавета и принцесса Хуана отправились на верховую прогулку и нашли луг, где паслись козы и коровы. Почему бы не попробовать подоить одну из них? Однако ведра у них не было… Подоив животное в шляпу Хуаны, они ломали хлеб, макали его в теплую жидкость и жадно ели. Филипп, казалось, тоже чувствовал себя в Аранхуэсе непринужденно, писала мадам де Клермон. Он проводил больше времени с Елизаветой, после короткого дневного сна иногда посещал ее или под присмотром Хуаны сопровождал на прогулку вдоль реки – Филипп верхом, дамы в паланкине. Однажды он даже прервал свой обед, чтобы присоединиться к обеду у Елизаветы. Это было очень серьезное нарушение обычного протокола, и конечно, по мнению мадам де Клермон, очевидно показывало, насколько ему приятна компания Елизаветы
[361]
[Про Clermont’s diary см.: Rapport and Amezúa y Mayo, Vol. 3, pp. 106–120.]
.
В Мадриде, куда двор переехал в 1561 году после завершения строительства королевского alcázar, жизнь пошла веселее, но ненамного. Елизавета старалась разнообразить свои дни и дни двора, привнести немного французской красоты, тратила огромные суммы на увеселения, какие устраивались при дворах ее отца и брата, приводя в восторг многих испанских придворных. Те, кто вернулся с Филиппом в 1559 году из Нидерландов, находили свою родную страну унылой, особенно в сравнении с роскошным двором Голландии. Графине Ферия, которая провела за границей годы, Испания казалась скучной. «Испания – самая отсталая провинция на лице земли, – жаловалась она, – и будь я проклята, если не соберу половину того, что имею, и не вернусь во Фландрию»
[362]
[Kamen, Philip II, p. 181.]
.
Даже Елизавета признавала, что иногда ей «скучновато». Она тосковала по более веселой обстановке французского двора, по беззаботному общению мальчиков и девочек. Здесь в Испании, писал епископ Лиможский, «визиты… не так в моде, как во Франции». Из-за холодной графини Альба и недружелюбной графини Уренья при дворе королевы постоянно царило напряжение и уныние
[363]
[Paris, ed., Négociations, p. 271.]
.
«Должна сказать, Мадам, – однажды написала Елизавета матери, – что если бы не любезность моего здесь окружения и не счастье ежедневно видеть моего господина короля, я бы посчитала это место самым безотрадным в мире». Затем, однако, она передумала жаловаться. «Но заверяю вас, Мадам, – бросилась она оправдываться, – у меня такой добрый муж, и я так счастлива, что даже если бы все было в тысячу раз хуже, я все равно не стала бы расстраиваться»
[364]
[0 Paris, ed., Négociations, p. 813.]
.
Сетовать было не в правилах Елизаветы. Ее счастье не имело отношения к делу. Елизавета понимала важность ее брака для испано-французского альянса, однако в 14 лет ставки в политических играх, должно быть, воспринимались острее. К тому же, если она хотела порадовать Екатерину, она должна была нравиться Филиппу.
Получалось ли у нее? Никто не мог сказать наверняка. Мадам де Клермон, мадам де Винье и епископ Лиможский надлежащим образом докладывали, что видят признаки истинной любви. Филипп почтителен и заботлив, говорили они. Если Елизавета заболевала, он присылал лучших докторов и каждый день навещал ее. Если она хотела поговорить с ним, он всегда шел навстречу. Если она желала спектаклей и балов, он платил за все. Наконец, он часто посещал ее спальню. На первый взгляд все шло хорошо.
Тем не менее, Екатерина ясно понимала, что Филипп пока не доверяет Елизавете: так или иначе она продолжала задавать вопросы и требовать ответа. «Королева ваша дочь и король ее супруг продолжают пребывать в добром здравии, – писала мадам де Винье в августе 1560 года. – Их взаимопонимание сохраняется, и мне кажется, что королева недавно предприняла отважный шаг поговорить со своим супругом более интимно и открыто о некоторых государственных делах»
[365]
[Paris, ed., Négociations, p. 460.]
. Однако Екатерина понимала, что отвага Елизаветы не принесет ничего существенного Франции, если Филипп не начнет к ней прислушиваться.
Итак, Елизавета день за днем терпеливо стояла, пока фрейлины одевали ее в изысканные платья. Она продолжала искать способы оказаться на пути Филиппа в надежде на слово или улыбку. Она ездила на прогулки с принцессой Хуаной и приглашала Филиппа в свою спальню. Французские фрейлины утверждали, что эта тактика работает, но по тону их писем Екатерина, по-видимому, заподозрила, что это лишь догадки и надежды.
Ее подозрения разделяли и другие. Дипломаты обратили внимание, что Филипп, разъезжая по государственным делам, не берет с собой Елизавету. Один венецианец пришел к выводу, что между мужем и женой царит лишь вежливая учтивость, отметив, что Филипп не предоставляет Елизавете никакой власти, даже «в управлении собственным двором». К тому же в другом письме, полном энтузиазма, одна из фрейлин неосторожно проговорилась, что даже в Аранхуэсе Филипп проводит долгие часы с советниками, оставляя Елизавету заниматься собственными делами
[366]
[Alberi, ed., Vol. 5, p. 118; Edouard, p. 217.]
.
По всей вероятности, Екатерина справедливо оценивала реальность: когда наступало время решать государственные проблемы, Филипп удалялся к документам, оставляя Елизавету играть с принцессой Хуаной и другими фрейлинами.
Весь первый год Елизавета оставалась уязвимой. Во многих отношениях она еще росла, причем не только в переносном, но и в самом буквальном смысле этого слова. «После обеда Ее Величество проводит некоторое время в своем кабинете, одевая своих кукол», – писала Екатерине мадам де Клермон. Но она же осенью 1560 года была счастлива сообщить, что Елизавета стала выше ее самой и округлилась так, что «все платья ее гардероба пришлось расставлять на четыре пальца». Волноваться нет оснований, успокаивала она Екатерину: в Испании «не ценятся худощавые женщины». Мало-помалу Елизавета обретала фигуру взрослой женщины; она стала столь пышногрудой, что испанцы изумлялись. «Они нашли это удивительным для ее возраста», – отмечала мадам де Клермон