Страница 114 из 312
Головные боли не были новостью, так же как и запоры, проблемы с желудком и дни напролет в постели. Задолго до того, как на коже Елизаветы появились первые волдыри, мадам де Клермон уделяла внимание слабому здоровью девушки. Как становится ясно из ее писем Екатерине, Елизавету часто тошнило, иногда с небольшими предвестниками, она была предрасположена к носовым кровотечениям, порой теряла сознание. Приступы накатывали волнами; в перерывах Елизавета демонстрировала крепкое здоровье и часто казалась энергичнее обычного. Однако потом приходила очередная волна. Удручающие симптомы вскоре стали привычными: за все годы, что Елизавета прожила в Испании, они так полностью и не отступили
[375]
[Broomhall, pp. 214–231.]
.
Мы не можем сейчас определить природу болезни Елизаветы. Очевидцы из далекого прошлого (и случайные наблюдатели, и профессионалы-медики) – ненадежные рассказчики, их описания симптомов расплывчаты, окрашены собственными взглядами на медицину и анатомию. Кроме того, в дошедших до нас письмах используются удивительно туманные формулировки и описания, которыми пользуются мадам де Клермон, Екатерина и даже епископ Лиможский при описаниии недомогания Елизаветы. Они как будто говорят шепотом, намекая на что-то всем им известное еще с тех пор, когда Елизавета жила во Франции, нечто бессимптомное, что мадам де Клермон должна была держать под контролем. Возлагалась ли на нее обязанность держать это вне поля зрения непосвященных?
Елизавета де Валуа была отнюдь не единственным подростком королевских кровей, страдающим от неопределенных повторяющихся недомоганий. Елизавета Тюдор в возрасте около 20, во время правления ее старшей сестры, пережила несколько приступов водянки. Мария Тюдор в юношеские годы тоже страдала от мучительной болезни с разнообразными симптомами; приступы происходили сезонно и настолько регулярно, что Мария называла это состояние своей «старой болезнью», а остальные – «старым гостем». Несмотря на прекрасное здоровье в раннем детстве, в юности шотландская королева Мария Стюарт страдала от периодической лихорадки, проблем с желудком и болей в боку. Всю оставшуюся жизнь эти симптомы проявлялись снова и снова, особенно при нервном напряжении
[376]
[Chamberlin, Private Character of Queen Elizabeth, pp. 67, 218–223; Medvei, pp. 766–767; Collected Works, p. 37; Франциск I рассматривал возможность брака между Марией и его любимым сыном Карлом Ангулемским; возможно, также он рассматривал ее как замену Екатерине Медичи. См. Часть II, 4. Бесплодие Екатерины могло побудить его задуматься о вероятности, что Мария тоже не сможет родить.]
.
В марте 1559 года, за несколько месяцев до бракосочетания Елизаветы Валуа, Мария мучалась обмороками. В мае того же года Трокмортон отмечал, что молодая шотландская королева «выглядит от этого совсем больной; она очень бледная и зеленая, к тому же тяжело дышит». Начались разговоры, что она долго не проживет. Мария, конечно, выжила, но расстройства желудка продолжались, а обмороки случались такие, что ее приходилось приводить в чувство при помощи acqua composite – запахов соли и спирта
[377]
[Armstrong Davison, p. 306.]
.
Один из таких обмороков случился сразу после смерти Генриха II, летом 1559 года, вызвав удивление среди испанских послов во Франции и страх у де Гизов и Екатерины. В августе, когда посол Шантоннэ и герцог Альба нанесли один из визитов скорбящей королеве-матери, дабы выразить соболезнования, Мария Стюарт была при Екатерине. Когда они вошли, Шантоннэ сразу увидел, что Мария больна. «Она упала в обморок от недомогания, – написал он позже королю Филиппу, – и была так слаба, что кардиналу пришлось провожать ее из комнаты». «Она совсем потеряла сознание, поэтому ее положили отдыхать на кровать короля, поскольку королевская спальня оказалась ближайшей, – писал Шантоннэ. – Конечно, было очень неловко видеть ее такой больной и бледной».
Вероятно, Шантоннэ увидел лишнее, прежде чем кардинал увел Марию. Посол в своем письме не акцентирует этот момент, однако его острый слух уловил еще одну деталь. «Они называли это «ее бледность», – написал Шантоннэ о болезни Марии. Чем бы она ни была, состояние было достаточно привычным, чтобы французы дали ему отдельное название
[378]
[AN K 1492 #66.]
.
Некоторые предполагают, что Мария страдала порфирией – заболеванием крови, другие говорят о недомогании, которое, как считалось, поражало девочек-подростков и юных женщин. В Англии эту болезнь называли «бледная немочь» («greensickness» –
букв.
зеленая болезнь), в Нидерландах – «белая лихорадка», среди врачей было принято латинское наименование «chlorosis» – хлороз. Многие люди знали ее как «болезнь девственниц» (скорее соответственно возрасту, чем сексуальному статусу пациенток). Некоторые историки полагают, что болезнь назвали «зеленой» не из-за оттенка кожи (хотя Трокмортон писал, что Мария выглядела «бледной и зеленой»), а благодаря тому, что поражала она всегда «зеленых» – то есть юных
[379]
[Последующая дискуссия о «бледной немочи» и менструальном цикле взята из: King and Hindson.]
.
Врачи эпохи Ренессанса думали, что организмы женщин и юных девушек особенно горячи, влажны, негерметичны и предрасположены к образованию излишней крови. Считалось, что излишняя кровь покидает здоровое женское тело во время менструального цикла, а у кормящей матери – с молоком. Также полагали, что лишняя кровь, в том числе менструальная, может покинуть тело через носовые кровотечения и рвоту. А если женщина менструировала нерегулярно, ее состояние облегчали при помощи кровопускания: именно такую процедуру перенесла Елизавета Валуа.
Что же касается девушек, пораженных белой немочью, многие врачи XVI века полагали, что причина в слабой печени, которая производит слишком много воды и недостаточно хорошей крови. О симптомах не спорили: пациентке обычно было от 13 до 20 лет, она страдала от головной боли и обмороков, имела проблемы с пищеварением (ела или плохо, или неподходящую еду). Чаще всего бросались в глаза два симптома: такая девушка обычно была «бледна» – с землистым цветом лица, – и редко менструировала, если это вообще случалось.