Страница 103 из 312
В Ронсевале процедура передачи оказалась скомканной. Планировалось, что официальная передача королевы состоится перед монастырем – на нейтральной полосе между королевствами Франции и Испании, однако Антуан решил, что погода слишком плохая, чтобы держать Елизавету на улице для обязательных церемоний. Он настаивал, чтобы кардинал Бургосский и герцог Инфантадо приехали в Ронсеваль. Испанцы упирались. Приезд в Ронсеваль нарушит равенство между королевствами и изменит необходимые ритуалы. Это будет уступкой королю Наварры, второстепенному монарху! Тупиковая ситуация сохранялась несколько дней. Боясь вызвать недовольство Филиппа, Елизавета упросила Антуана де Бурбона держаться первоначального плана. Они уже упаковали багаж и запрягли лошадей, когда появились гонцы, известившие о том, что испанцы, в конце концов, прибудут
[311]
[Ruble, Antoine de Bourbon, Vol. 2, pp. 88–89.]
.
Король Наварры заторопил Елизавету обратно в дом, ее фрейлины бросились менять платья, а носильщики срочно распаковали балдахин Елизаветы. Когда Мендосы вступили в аббатство, Елизавета сидела в кресле малинового бархата, фрейлины и принцессы Бурбон красиво стояли слева, а король Наварры справа от Елизаветы – в собственном кресле: в качестве уступки королевскому эго Антуана французы согласились, что он может сидеть.
Далее последовал едва контролируемый хаос. После обязательных приветствий в комнату набилась масса испанских аристократов. Они оттеснили в сторону фрейлин, устремившись целовать руку Елизавете. «Мы узнали, – ворчал один француз, – что безрассудство, нетерпеливость и неучтивость царят не только во Франции, но еще больше в Испании». Елизавета держалась прекрасно. Екатерина, конечно, беспокоилась, что подумают о ее дочери Мендосы. Один французский очевидец не замедлил подтвердить, что испанцы были очарованы найти «столь красивую, необыкновенную и добродетельную принцессу, которая в свою очередь… вела себя разумно и уверенно, но в то же время с естественной мягкостью». Явно нервничая поначалу, сообщил другой очевидец, она скоро успокоилась.
Ее мягкость, однако, не смогла предотвратить неприятных насмешек по поводу второстепенного события на церемонии. Постоянно озабоченный собственным королевским достоинством Антуан удивил всех импровизированной речью, сказав, что хотя испанцы пересекли границу Французской Наварры, чтобы забрать свою королеву, он не сдает своей территории Испании. На это растерянные испанцы смогли лишь ответить «Все прекрасно, прекрасно». Антуан скорчился от унижения, когда мстительный герцог Инфантадо надел головной убор до того, как король Наварры успел надеть свой – воздаяние за то, что Антуан осмелился покровительственно положить руку на плечо испанца. В итоге усердная горделивость Антуана не принесла результата: испанцы относились к нему как к бедному выскочке
[312]
[L’Huillier in Paris, ed., Négociations, pp. 181–183.]
.
Наконец многословные речи, широкие улыбки и бесконечные поклоны завершились. Снова подошло время прощаться. Перед расставанием Елизавета поцеловала Антуана де Бурбона. Вздрогнувшим испанским аристократам она объяснила, что ее мать «приказала сделать это», поскольку Бурбоны «родственники и принцы крови. Во Франции такая традиция». Этот случай станет последним, когда она последует французской традиции. Зазвучали трубы и флейты, Елизавета вышла из аббатства и села в испанский паланкин в сопровождении кардинала Бургоса и герцога Инфантадо
[313]
[Lansac in Paris, ed., Négociations, p. 174.]
.
Эскорт, теперь руководимый испанцами, двинулся сквозь снегопад. В большом холле аббатства Антуан де Бурбон задержался на несколько минут, по словам одного очевидца, «счастливый, что выполнил миссию, но сильно опечаленный тем, что пришлось расстаться с королевой»
[314]
[Lansac in Paris, ed., Négociations, p. 174; Réception faicte par les députez du roi d’Espagne, f. Dii v.]
.
Официальное сообщение французской короны, опубликованное в наступившем году, приветствовало вручение Елизаветы Испании как победу, утешение для королевства, все еще с подозрением относящегося к Испании и до конца не пережившего потрясение от неожиданной смерти Генриха II. В сообщении мало уделялось внимания самой Елизавете и ничего не говорилось о страхе, который она, по всей видимости, испытывала. Однако присутствовавшие в Ронсевале, вероятно, чувствовали ее тревогу. Впоследствии ходили разговоры, что Елизавета горевала, и, скорей всего, в слухах была доля правды. Согласно одной истории, когда Елизавета поняла, что наступило время уезжать с испанцами, она сжала руку Антуана де Бурбона и расплакалась. Кардинал Бургосский сказал ей: «Oblivisce populum tuum et domum patris tui» (Забудь свой народ и дом отца)
[315]
[La Réception faicte par les députez du roi d’Espagne, f. Dii v; Palma Cayet, p. 176.]
.
Наверное, это был хороший совет. Однако Елизавета так никогда и не смогла заставить себя последовать ему полностью. Письма матери приходили к ней почти каждый день, и каждое из них напоминало о родном доме.
3. Письма
Франция и Испания, 1559–1560
Екатерина не собиралась позволять Елизавете забыть, откуда она родом. Она рассчитывала, что Елизавета станет мостом между двумя королевствами, между родной семьей и новой. «Помни, что какой бы великолепный брачный союз тебе ни достался, – наставляла собственную дочь Анна Французская в начале XVI века, – ты никогда из какой-то глупой гордости не должна переставать высоко ценить собственных предков, тех, от кого ты происходишь. Не ценить их неправильно и неразумно»
[316]
[Brantôme, ed. Lala
. Для женщин благородного происхождения этот принцип определялся здравым смыслом. Жене следует служить семье мужа, но никогда не забывать о своей родной.
Екатерина представляла себе, что мать и дочь составят команду: Елизавета будет стараться, чтобы Филипп полюбил ее или по крайней мере уважал, а королева-мать постарается укрепить политический альянс на основе «естественной» связи между породнившимися королевствами. Все же теперь они стали единой семьей. Екатерина прибегала к семейному лексикону, как будто Испания и Франция любили друг друга из поколения в поколение. «Католический король, мой добрый сын», называла она Филиппа всякий раз, когда обсуждала с послом Шантоннэ свои планы посетить Испанию
[317]
[Lettres, Vol. 1, p. 158.]