Страница 102 из 312
Однако Филиппа нельзя назвать бессердечным. Хорошо понимая юношеские страхи невесты и зная, какую травму она переживает, Филипп писал нежные письма, заверяя Елизавету в своих добрых намерениях. Он великодушно согласился на большой французский двор для своей новой королевы, чтобы она чувствовала себя в Испании как дома. Он отправил самых высокородных из своих аристократов голубой крови, Мендосов, встречать ее в Пиренеях – это была демонстрация глубочайшего почтения. Филипп также выдал своим представителям строгие инструкции не производить никаких изменений во французской свите Елизаветы до того, как она доберется до Гвадалахары. Ни одно французское перо не должно было шелохнуться
[304]
[Edouard, p. 49; ‘Instrucciones de Felipe II’ in Amezúa y Mayo, Vol. 3:1, p. 90; García Barranco, p. 94.]
.
Он задумал еще кое-что. Перед отъездом герцога Альбы на бракосочетание в Париж Филипп попросил его побольше узнать о невесте. Узнав, что Елизавета любит рисовать, Альба вспомнил одну молодую итальянскую аристократку, о которой слышал, когда управлял Миланом. Софонисба Ангвиссола родилась в Кремоне и училась в Риме у Микеланджело. Вести о ее талантах прокатились по всей Италии. Ею восхищался флорентийский художник Джорджо Вазари. «Софонисба из Кремоны, – писал он, – …сделала в рисунке больше и изящнее, чем любая другая дама нашего времени, потому что она не только великолепно рисовала, писала красками с натуры и копировала работы других, но и создала собственные редкостные и прекрасные картины»
[305]
[Vasari, p. 328.]
. Вазари считал ее художественным талантом – некоторые говорили, что она превзошла даже самого Леонардо.
Филипп навел справки; Софонисба согласилась присоединиться к свите Елизаветы в Испании как ее фрейлина.
Переезд Софонисбы в Испанию воспроизводил путешествие самой Елизаветы: она следовала путем очень многих женщин, вынужденных покинуть родной дом. В письме Филиппу отец Софонисбы, Амилькаро Ангвиссола, повторял слова Марии Стюарт об отъезде Елизаветы, его фразы окрашивают такие же страдания. «Как верный подданный и вашего покойного отца, и Вашего Величества, – писал он, – я охотно отдаю ее с большой любовью поступать на службу королеве… Благодаря вашим выдающимся качествам я утешаюсь, они ослабляют печаль, которую я и моя семья испытываем из-за отъезда нашей дорогой дочери»
[306]
[Perlingieri, Sofonisba Anguissola, p. 113.]
.
Софонисба покинула дом, только «повинуясь Вашему Величеству», отмечал герцог Сесса, организовавший ее поездку, и в его словах читается некоторый упрек. «Она приехала сюда с той же доброй волей, уехав так далеко и оставив своих родителей, родственников, родной дом и страну»
[307]
[Kusche, p. 366; Ferino-Pagden and Kusche, p. 54.]
. Отец Софонисбы, слишком старый для такой поездки, попросил двух родственников доставить дочь в Испанию. В январе 1560 года, когда Елизавета и ее огромный эскорт взбирались в Пиренеи, Софонисба со своей скромной свитой мужественно плыла по Лигурийскому морю в Барселону. Оттуда она проехала три сотни миль до Кастилии и присоединилась к испанскому двору в Гвадалахаре как раз вовремя, чтобы встретить Елизавету. Они не будут нуждаться в услугах переводчика монсеньора де Лансака: Елизавета говорила по-итальянски, на языке своей матери, который совершенствовала на уроках и отточила в компании Клариче Строцци.
Обосновавшись при дворе королевы, Софонисба будет учить молодую королеву рисованию и живописи. Не в полном смысле свадебный подарок, но, тем не менее, некоторое вознаграждение за то, что Елизавета оставила в родном доме.
На всем протяжении путешествия Елизаветы не переставая шел снег. В горах дул ледяной ветер. Рождество предоставило Елизавете и ее сопровождающим небольшую передышку. Они комфортно провели его во дворце в По, резиденции короля и королевы Наварры. Неделю они играли в разные игры, бросали жребий и часами беседовали
[308]
[Ruble, Antoine de Bourbon, Vol. 2, pp. 84–85.]
. Но слишком скоро пришлось снова седлать лошадей и пускаться в путь.
В городке Сен-Жан-де-Люз неподалеку от Байонны они встретили подкрепление, посланное Филиппом, чтобы заменить уставших лошадей и повозки, слишком громоздкие для рискованных петляющих горных дорог. Под «холодным небом» с грозовыми облаками дороги становились мокрыми и скользкими. На одном перевале половина багажа, принадлежащего фрейлинам, свалилась со скалы. Промокшие и грязные вещи удалось найти только через несколько дней. Временами шел такой густой снег, что всадникам было трудно продолжать путь
[309]
[Lansac in Paris, ed., Négociations, pp. 173–174.]
.
К моменту, когда они добрались до Ронсеваля высоко в Пиренейских горах, весь французский эскорт промерз до костей, люди обессилели после шести недель дороги. Когда лошади уже не могли идти, они пешком двинулись по глубокому снегу к монастырю. Встав лагерем в близлежащей деревне Эспиналь в Испанской Наварре, Мендосы, герцог Инфантадо и кардинал Бургосский, ожидали их прибытия.
Елизавете долгие недели путешествия дали урок терпения и дипломатичности. Несмотря на годы подготовки при дворе, она по-прежнему иногда терялась в тонкостях ранга и статуса. Приближаясь к испанской границе, Елизавета обратилась к матери с вопросом. Королева Наварры еще находилась в их компании, как и мадам де Рие, принцесса рода Бурбонов. В этом случае нужен один паланкин или два? «Они сказали мне, что при вас не было других паланкинов, кроме вашего», – писала девушка Екатерине, боясь нарушить неизвестное неписаное правило. «Я не хочу сделать что-то не так, как вы мне говорили»
[310]
[Bnf ms français 3902, f 92.]
.
Антуан де Бурбон тоже создавал дополнительные проблемы. Пытаясь произвести впечатление на испанских представителей в эскорте, он вел себя требовательно и нелепо, приказывая растерянным местным жителям в каждом городке преклонять колени перед новой испанской королевой. Городские чиновники были вынуждены объяснять ему, что такие почести оказывают только французскому королю. После пересечения границы французской Наварры Антуан стал напыщенным. Он демонстрировал свои королевские права, настаивая, чтобы лучшее жилье предоставляли ему, а потом уже Елизавете. Испанцы в эскорте злились, но, по всем свидетельствам, Елизавета никогда не жаловалась.