Страница 104 из 312
. Разумеется, она поедет к Филиппу: акт любящего уважения королевы-матери к правящему монарху, женщины к своему зятю. Это были не просто учтивые разговоры – Екатерина имела серьезные причины отправиться в Испанию, причем, эти причины носили одновременно и личный, и политический характер. Несмотря на все уловки, альянс был ненадежен, а при религиозной угрозе миру во Франции она не могла допустить какой-либо враждебности Испании. Но точно так же сильно она хотела снова увидеть Елизавету. Как только дочь уехала, Екатерина сразу затосковала по ней.
Письма Елизавете оказались в подседельной сумке гонца задолго до того, как Екатерина добралась из Шательро в Амбуаз. Это ярко говорит о глубоких душевных страданиях Екатерины, которые были настолько очевидны всем, что ее прощание с Елизаветой стало популярной темой у художников и писателей на столетия вперед. Уже в XIX веке французский художник романтического направления Эжен Изабе запечатлел момент их расставания: рыдающую Елизавету, одетую в белый траурный цвет, придворные тянут к ожидающей карете, выражение их лиц мрачно и скорбно; Екатерина в черном королевском платье теряет сознание, простирая руки к дочери. В XVI веке ходила поэма, адресованная Елизавете от имени Екатерины. «Я молю Господа, – говорилось в ней, – чтобы Филипп стал для тебя отцом и матерью, мужем и другом». Маловероятно, что Екатерина действительно сама написала эту поэму. Как часто случалось в эпоху Возрождения, кто-то другой стал ее автором, стремясь выразить известные всем чувства Екатерины
[318]
[Freer, Vol. 1, p. 95. Картина Изабе «Отъезд Елизаветы Французской в Испанию» в настоящее время экспонируется в Walters Art Museum in Baltimore, Maryland.]
.
В первые недели пребывания Елизаветы в Испании письма от посланников Екатерины потоком лились во Францию. Королева-мать внимательно следила за путешествием, читая депеши и выспрашивая детали у гонцов. За годы, прожитые вместе при дворе, она привыкла к тому, что дочь рядом. Теперь она как-будто возвращалась в дни «маленького двора», когда жила отдельно от детей: Екатерина всегда немного беспокоилась о дочери, размышляла, не пытаются ли те, кто присылал ей отчеты, польстить ей (как делали Клуэ и Юмьеры), или Екатерина может верить (как верила художнику Ле Маннье), что они говорят ей правду, и плохое, и хорошее.
Существовал способ разрешить такие сомнения: много депеш от разных людей, так чтобы можно было проверить факты. Иначе, кому верить? Даже беспристрастные очевидцы подпадают под влияние других людей, от волнения или рассеянности, когда раскрывают ключевые детали. Однако если все описания совпадают, то Екатерина может успокоиться – или начать волноваться всерьез.
К счастью, большинство писем несло хорошие вести. В Сарагоссе люди из всех слоев собирались вдоль дороги, когда по ней проезжала Елизавета и ее свита. Они называли ее «Isabel de la paz», приветствовали как «la reyna de la paz y la bondad!» –
королеву мира и доброй воли
. Должно быть, Екатерина трепетала, читая описания великолепных въездов Елизаветы в города Памплону и Гвадалахару, где новую королеву ожидали бесчисленные банкеты, представления, балы и бои быков – первые в ее жизни. Зрелище было захватывающим и воинственным. В Памплоне тысячи солдат выстроились вдоль улиц, а сотни танцоров, рыцарей в доспехах и тореадоров давали представления по пути процессии. Над толпами возвышались триумфальные арки. Воздух оглашали звуки труб и бубнов. Из окон каждого дома махали флагами с вышитыми инициалами Филиппа и Елизаветы.
Отправка писем следовала за каждым шагом юной королевы. Эти первые дни имели важное значение, они были продолжением тревожной передачи королевы испанцам в Ронсевале. Елизавете требовалось исполнить все достойно. В Памплоне, узнала Екатерина, ее дочь встретилась со степенной и церемонной графиней Уренья, которая будет служить ее camarera mayor – главной камер-фрейлиной двора
[319]
[Лансак и неизвестный родственник в: Paris, ed., Négociations, pp. 176, 194; Ruble, Cateau-Cambrésis, p. 263. Должность camarera mayor была формальной, но крайне желанной, обычно ее предоставляли высокопоставленной вдове.]
. В Гвадалахаре Елизавету встречала гораздо более приятная донна Хуана, младшая сестра Филиппа. Выйдя замуж за Жуана Мануэла, наследника португальского престола, Хуана овдовела через два года после их свадьбы и вернулась в Испанию в 1558 году. С тех пор ее называли принцессой скорее в память о ее высоком титуле в Португалии, чем о статусе в Испании. Принцесса была на 13 лет старше своей новой невестки, но сразу выказала расположение к Елизавете. Вечером того же дня, 28 января, Хуана настояла, чтобы Елизавета поужинала с ней. За столом их обслуживали ее собственные слуги и фрейлины. Это был несомненный знак благосклонности принцессы
[320]
[BnF ms français 4815; цит. в: Ruble, Cateau-Cambrésis, p. 266.]
.
Все это очень порадовало Екатерину.
Королева-мать наставляла Елизавету обращать внимание на основные движущие силы при испанском дворе, особенно на герцога Альбу и Руя Гомеса де Сильва. Елизавета уже встречалась с обоими мужчинами во время бракосочетания и последующих трагических событий. Как и мать, она знала, что они презирают друг друга со жгучей злобой
[321]
[Известный также как Да Сильва и принц Эболи, хотя биографы иногда предпочитают называть его по первому двойному имени «Руй Гомес». Эту практику я и продолжаю в своей книге.]
.
В Испании, как и во Франции, при дворе процветала ревность, однако никакое соперничество не вскипало сильнее, чем противостояние де Сильва
[322]
[По традиции историки часто называют Руя Гомеса де Сильва только по имени «Руй Гомес», без фамилии.]
и герцога Альбы. Руй Гомес приехал в Испанию с двором супруги Карла V Изабеллы Португальской. В конечном счете он служил пажом юному принцу Филиппу и скоро стал принцу верным другом и компаньоном, поскольку старшего брата у Филиппа никогда не было
[323]
[Историки не уверены в точной дате рождения Руя Гомеса, хотя Boyden называет примерно 1516 год. См. в: Boyden, p. 7.]
. Филипп в значительной степени полагался на советы Гомеса, особенно в первые годы своего правления. В конце концов, дипломаты даже прозвали португальского дворянина «Rey Gómes» – «король Гомес»
[324]
[Boyden, pp. 22, 46, 59–63 и в других местах.]
.