Страница 68 из 325
Глава 17
Гостиная замерла. Барон навис над Гришкой. Багровел всё больше и больше. Мне уже начало казаться, что Бутурлин вот-вот бросится на слугу.
— Ну? — выдохнул Пётр Кузьмич. — Чего молчишь? Ты убирал, ты один тут вертелся. Сказывай, куда дел!
Гришка втянул голову в плечи, но ничего не ответил. Только губы его шевельнулись беззвучно, да пальцы сильнее впились в полу рубахи.
— Молчишь, — недобро протянул барон. — Стало быть, иным способом придётся разобраться? Так, розог сюда! Я из него правду живо вытрясу.
Дарья Гавриловна охнула, прижала ладонь ко рту. Старая нянька у двери, наоборот, одобряюще закивала.
Нет, что-то здесь нечисто. Вижу, что Гришка боится, но трясёт его так, будто он правду боится сказать. Как по мне, вора, пойманного с поличным, трясёт иначе. Запори парня розгами сейчас — и он зайдётся в кашле до синевы, а то и похуже. Грудь у него и без того еле тянет.
И ещё одно я понимал твёрдо. Гришка молчал не оттого, что прятал краденое. У него попросту отнялся язык от страха. Стоит и ждёт расправы, будто заранее с ней смирился.
Тут я понял для себя кое-что важное. Точно так же, как мне нельзя терять связь с Лемке, нельзя терять и Гришку.
Не только из-за жалости я хочу ему помочь. Этот парень был единственным во всём, с кем был связан моей предшественник. Он — мои уши среди дворни и помощник в различных затеях. Отдай я его сейчас под розги как вора, и лишусь разом и помощника, и того доверия, что успел нажить.
А если сейчас барон разойдётся, он и на меня вину свалить может. Лучше встрять.
— Пётр Кузьмич, — сказал я негромко и выступил вперёд. — Дозвольте слово.
Барон обернулся ко мне, всё ещё кипя.
— Чего тебе, Михайло? Видишь, дело какое! Холоп барское добро растащил, а ты заступаться?
— Не заступаться. Разобраться, — парировал я и встал так, чтобы оказаться между бароном и парнем. — Розгами вы из него нынче ничего не вытрясете, кроме хрипа. Я за ним давно наблюдаю, грудь у него больная. Запорете в горячке — помрёт, и табакерки не сыщете, и человека загубите.
— Так что ж теперь, по головке его гладить?
— Дайте мне с ним потолковать. С глазу на глаз. Я лекарь. Обучен говорить с теми, у кого язык отнялся со страху. Коли он повинен, я из него правду добуду без всякой крови, обещаю вам. А коли нет, тогда уже сделаем всё, как вы велите.
Старик засопел, побагровел пуще прежнего, и я опять отметил, как вздулась у него жила на виске. Нехорошо. Я в целом уже много раз подмечал, что цвет лица у него на эмоциях нездоровым становится. Стоит за ним понаблюдать.
Бутурлин переводил взгляд с меня на Гришку и обратно. Отходчивость понемногу брала верх.
— Ладно, — буркнул он наконец. — Толкуй. Даю тебе срок до утра. Не сыщется табакерка — пеняйте на себя, тогда уж по-моему будет. Уведи его с глаз моих.
— Благодарю, Пётр Кузьмич.
Я тронул Гришку за плечо. Он вздрогнул как от удара и поднял на меня глаза. Я кивнул ему на дверь и мягко повёл прочь из гостиной. Спиной я чувствовал тяжёлый барский взгляд и злорадное сопение старой няньки.
В тёмных сенях, едва нас перестали слышать, Гришка стал оседать. Ноги его подкосились. Я успел подхватить парня под локоть и усадил на лавку. Его колотило.
— Ну, — сказал я тихо и присел рядом. — Теперь рассказывай. Без Петра Кузьмича, без розог. Откровенно со мной поговори. Как всегда мы с тобой общались. Исключительно честно, идёт? Может, решится проблема. Что с табакеркой стряслось на самом деле?
И Гришка, давясь кашлем и слезами, заговорил.
Говорил он сбивчиво, глотая слова, но я его не торопил. Как уже догадался, Гришка табакерку не воровал.
Но в её исчезновении принял непосредственное участие.
С утра он, как было велено, прибирал гостиную. Тёр каминную полку, на которой стояла баронова табакерка. И тут накатил кашель, от которого обычно грудь у лёгочника выворачивает наизнанку. Парень согнулся пополам, рука дёрнулась, и локтем он смахнул табакерку с полки.
— Я её подхватить хотел, барин, тут же кинулся! Честно! — Гришка умоляюще глядел на меня. — Да поздно. О пол она стукнулась. Крышечка отскочила, а на ней картинка цветная возьми да и тресни. Чуть не пополам. Я верчу её, верчу, а оно вон как вышло…
Он сунул дрожащую руку за пазуху и вытащил табакерку. Я взял её, поднёс к свече. Работа была хорошая, старая. Серебро потемнело от времени, на крышке лежала финифть, расписная эмаль, и по ней наискось шла трещина. Крышка держалась на одном шарнирчике, второй погнулся от удара.
Я повертел вещицу в пальцах. Сломано, да не окончательно. Эмаль треснула, однако не выкрошилась, держалась в гнезде крепко. Хороший мастер такую трещину если не сведёт совсем, то упрячет так, что не всякий глаз и сыщет. И шарнир выправит. За день-другой работы управится. Вещь была не загублена. А вот парень загубить себя успел.
— И ты её спрятал, — сказал я.
— Спрятал, барин, — Гришка повесил голову. — Со страху. Я ж думал, табакерка-то памятная, барин ею дорожит что зеницей ока. Покойного друга подарок. А я, слуга, об пол её! Засекут до смерти, думаю. Вот и сунул за пазуху, а после под тюфяк, в людской. Хотел улучить час, мастеру снести тайком, починить да на место воротить, будто и не было ничего. Денег вот только нету у меня на мастера. Да и час всё не выпадал. А тут барин и хватился.
Я слушал и качал головой. Не со зла и не из корысти парень утаил вещь. От обыкновенного животного страха. Могу его понять. Самому приходится многое скрывать и со многими проблемами справляться.
— Дурья твоя голова, — сказал я без злости. — Повинился бы сразу, и горя бы не знал. Думаешь, барин зверь? Поворчал бы да простил. А теперь, когда вещь пропала и тебя за вора держат, дело куда хуже.
Гришка шмыгнул носом.
— Дак ить страшно, барин.
— Страшно, — согласился я. — А таиться дальше ещё страшнее выйдет.
Тут он ухватился за новую мысль и вцепился в неё, как утопающий в соломину.
— Михайло Алексеич, а давайте её в Фонтанку? А? Концы в воду. Скажем, знать не знаем, ведать не ведаем. Сгинула табакерка, и весь сказ. Поищут барин да и перестанут.
— И будешь ты вором до конца своих дней, — отрезал я. — Барин тебя за глаза вором запишет, дворня станет шептаться, а там и до меня дойдёт, что я воровское отродье выгораживал. Нет, Гриша. Утопим табакерку — потопим и друг друга. Репутацию нужно твою восстановить, а мне свою не терять. Горькая правда тут всё одно лучше сладкого вранья.
Парень сник. Слова мои доходили до него туго, страх в нём ещё спорил с рассудком. Тогда я зашёл проще.