Страница 69 из 325
— Слушай сюда. Вещь цела, починить можно. Никакой кражи не было, был испуг да несчастный случай. А это совсем другой разговор, чем воровство. Пойдём к барину сейчас же, вместе. Говорить буду я. Ты молчи да слушай. Понял?
— Сейчас? — Гришка побелел пуще прежнего. — Ночью? Да он же…
— Сейчас. Чем дольше тянуть, тем чернее будешь выглядеть. И вот что ещё. Бояться станешь после. А покуда дыши ровно, не части, не то опять зайдёшься. Тебе грудь беречь надо, не до обмороков нынче.
Я поднялся с лавки. Табакерку сунул в карман. Тяжёлый выдался день. И спать, по всему, нынче долго не выйдет. Сперва вытащить из петли мальчишку. Свой отдых обождёт.
— Идём, — сказал я. — И голову подними. Виноватые горбятся, а ты не виноват. Оступился только.
В гостиной всё оставалось так, как как мы оставили. Барон сидел в кресле, грузный, насупленный, и катал в пальцах потухшую трубку. Дарья Гавриловна примостилась рядом, не смея ни уйти, ни заговорить. Когда мы вошли, Пётр Кузьмич поднял голову, и брови его поползли вверх.
— Ну? Сыскалась пропажа?
— Сыскалась, Пётр Кузьмич. Вот она.
Я достал табакерку и положил ему на ладонь. Барон схватил её, поднёс к свече, и лицо его дрогнуло, едва он разглядел трещину на финифти и погнутый шарнир.
— Это что ж… — голос его снова стал набирать грозу. — Кто посмел? Гришка? Ты, что ли, изгадил?
Парень за моей спиной издал сдавленный звук. Я шагнул вперёд, заслоняя его.
— Послушайте меня, Пётр Кузьмич, и не серчайте, покуда не дослушаете. Вышел несчастный случай. Гришка прибирал гостиную, тёр полку. А грудь у него больная, я вам сказывал. Накатил кашель, скрутило парня, он и задел табакерку локтем. Она и упала.
— Так чего ж он молчал, паршивец⁈ — взревел барон. — Я тут полдома вверх дном поднял, вором его ославил!
— Оттого и молчал, что испугался до помрачения. Прикиньте сами. Слуга уронил вещь, которой барин дорожит пуще золота, память о друге. Что у него в голове? Засекут. Вот разум и помутился со страху. Спрятал, думал тайком снести к мастеру да починить, чтоб вы и не узнали. Глупо, спору нет. Да только за действиями его глупость да испуг, воровством тут и не пахнет.
Барон сопел, переводя взгляд с меня на табакерку, с табакерки на сжавшегося в комок Гришку. Я видел, как оседает в нём первая ярость.
— А картинка? — буркнул он, тыча пальцем в треснувшую эмаль. — Испорчена ведь. Лукин мне её, почитай, перед самой смертью отдал.
— Картинку поправят, — сказал я твёрдо. — Трещина не сквозная, эмаль держится. Свезём к доброму мастеру, он и трещину упрячет, и шарнир выправит. Будет ваша табакерка как новенькая, разве вблизи да на свету разглядишь изъян? Я сам её отвезу и сам в целости доставлю.
Это и решило дело. Старик ещё долго хмурился, но гроза ушла. Памятная вещь не сгинула, не украдена, и поправить её можно. Большего ему и не требовалось.
— Ну гляди! — проворчал он, откидываясь в кресле. — Чтоб как новенькая была. А ты, — он погрозил Гришке пальцем, — ты в другой раз, ежели чего разобьёшь, сразу в ноги падай да винись, а не таи по тюфякам. Уразумел, дурило?
— У-уразумел, барин, — пролепетал Гришка. — Век благодарить буду.
Я перевёл дух. С одной бедой разобрались. Поспать мне в итоге всё-таки удалось. Однако на следующий день решил вернуться к другой проблеме, которую этой же ночью и заприметил.
Не понравилось мне лицо Бутурлина. И ведь не только у него я такое видывал. Сколько таких пациентов было у меня за эти недели!
Полнокровные, краснолицые, с вечной болью в затылке, с шумом в ушах.
Артериальная гипертензия. Так это звали в моём времени. А что из этого следует? Инфаркты, инсульты… и не только.
Очень важные пациенты. Те, кого в одночасье валит удар. Я видел их беду насквозь. Высокое давление гнало этих людей в могилу. А поделать я толком ничего не мог.
Вот что мне больше всего не нравилось!
В моём веке на это уходило две минуты, надел манжету, глянул на стрелку, и всё ясно, чёрным по белому. А тут я слеп. Высокий напор крови вижу на глаз, по багровому лицу, по тяжёлому пульсу, по вздутой на виске жиле.
А лечить людей вслепую толку мало.
Велик ли напор, спал ли он от моего лечения? Поди угадай!
Я уже начал составлять план касаемо распространения стетоскопа. В ближайшие дня я приступлю к реализации этой затеи. Но параллельно с этим можно испробовать ещё одну методику из моего времени.
Измерение давления. Без этого — никуда. Нужно хотя бы попытаться, провести небольшой эксперимент. А потом уже в будущем и эту методику распространять, вслед за привычкой слушать пациента стетоскопом.
Твёрдый, тугой пульс под пальцем испокон веков считали приметой недоброй. Вестью, что кровь в человеке ходит с лишней силой.
Гален про то писал, и здешние о том знают, да только на ощупь всё это на глазок делается.
Меня осенило. Я прикинул, как грубо, на пальцах, без всякого аппарата, но всё-таки измерить артериальное давление.
Слыхал я и про иной способ, по которому давление будто бы узнают без всякого аппарата. Кладут руку на стол, вдоль неё линейку, а после водят над рукой колечком на нитке. Где колечко само закачается, там, мол, и напор, считай по делениям. Способ этот и в мой век дожил, им и тогда нет-нет да и баловались, по-доброму, безо всякого злого умысла.
Да только знал я твёрдо, отчего у гадальщика всё ладно сходится. Не кровь то колечко качает. Качает его своя же рука, неприметно для самого человека. Ждёт он, что дрогнет на восьмёрке, — пальцы ему чуть и подыграют где надо. Завяжи глаза, прибери линейку, и выйдет всякий раз новое число, наугад. Не со зла люди так делают, а от веры да от желания помочь. Только колечком на нитке я ничего не нащупаю.
Мне же нужна правда.
А её добыть можно лишь одним манером. Не угадывать силу, а перебороть её.
Я вспомнил то, что знал ещё из своего века.
Жил ведь в стародавние времена один учёный, что первым измерил кровяной напор. Взял он лошадь, вставил ей в жилу стеклянную трубку, и кровь поднялась в той трубке высоким столбом, едва не в человеческий рост. Чем выше столб, тем сильнее напор. Вот и вся премудрость. На живом человеке этакое, понятно, не проделаешь. Пускать кровь через трубку — верный способ отправить человека на тот свет.
Из того же разряда затея, что и кровопускание.
Я нащупал собственный пульс на запястье, прихватил руку выше локтя ремнём и стал тянуть. Толчок под пальцами ослаб, дрогнул и пропал.
Вот оно!