Страница 45 из 325
Жадовский не унимался. Скакал с одной темы на другую, как фехтовальщик меняет стойки. Наш спор начал походить на словесную дуэль. С темы генералов ловко перешёл на учёность.
— А вот скажите мне, сударь, что вы думаете… — прищурился он. — Нынче ведь всякий недоучка, почитав модную книжонку, мнит себя философом. Может, и с лекарями такая же история? Поэтому вас столько развелось! Начитались всякого и решили, будто уже всё на свете знаете.
— На мой взгляд, грамоте обучаться полезно всякому, Аполлон Гаврилович, — я перешёл в контратаку. — А люди, вообще-то, разные бывают. Один книгу полистает и от этого поумнеет. А другой может всю библиотеку проглотить, и всё тщетно. Как был пустозвоном, так им и останется.
— Уж не на меня ли намёк? — он театрально приложил руку к груди, чем в очередной раз вызвал смех зала.
— Помилуйте, — отмахнулся я. — Намекать на вас — дело гиблое. Вы любой намёк перевернуть сумеете. Точно так же, как перевернули мои слова.
— Ох и занятно же вы выкручиваетесь, — протянул он. — Что тут скажешь? Скользкий вы собеседник, господин лекарь. Очень скользкий.
— Привычка, — я пожал плечами. — В моём ремесле иначе не выживешь.
С учёности он перескочил на политику. Принялся болтать о войне, что собиралась на западе. Бросал в меня один вопрос за другим. Искал, где я могу оступиться. Надеялся, что во мне найдётся невежество и я ляпну какую-нибудь чепуху.
Но как раз в этой теме была моя сила. Сила, о которой он и не подозревал.
Я смотрел на этот век глазами человека из будущего. И знал, чем кончатся войны, о которых тут только гадали. Помнил, какие модные теории окажутся ерундой, а какие перевернут мир.
Мне незачем щеголять начитанностью. Достаточно просто взглянуть на вопрос со своей стороны. В итоге получилось так, что я начал спорить в своём собственном ритме. И это постоянно сбивало Жадовского.
Когда речь зашла о войне и кто-то уверенно предрёк скорую и лёгкую победу над Бонапартом, я не стал ни спорить, ни поддакивать.
Модная тема для разговора. Отмалчиваться не стоит. Но и лишнего говорить нельзя.
— Лёгких побед над этим человеком я бы не ждал, — обронил я. — Он не из тех, кого бьют с наскока. Я считаю, что недооценивать его нельзя. Это чревато большими потерями.
Сказал я это тихо, но на окружающих мои слова повлияли. Видимо, промелькнувшая в моём голосе уверенность заставила их прислушаться. Ведь я знал наперёд. Они этого не понимали, но ощущали, что я разбираюсь в вопросе.
Жадовский взглянул на меня с новым, уже неподдельным интересом. Но игривость с него слетела.
— Любопытно вы рассуждаете, — подметил он. — Мрачно, но любопытно. Будто из завтрашней газеты вычитали!
Он даже не представляет, насколько его слова близки к истине.
— Просто привык глядеть дальше нынешнего дня, — отшутился я.
Поединок наш тянулся ещё долго. Окончательно я Жадовского, разумеется, не разгромил. Он был слишком ловок и опытен, чтобы поддаться мне. Но и сломить меня он не сумел. Некоторые в зале и вовсе решили, что я вышел победителем.
Новичок устоял против главной грозы этого вечера. Не сдался и не позволил над собой потешаться. Для первого раза это отличный результат.
Я доволен исходом.
Когда ужин кончился и гости поднялись из-за стола, общество растеклось по гостиной. Все разделились на кучки. И тут я ощутил перемену в воздухе. На меня поглядывали уже иначе, чем в начале вечера. Теперь во взглядах читалось любопытство, а в некоторых и вовсе одобрение.
Первым ко мне подошёл румяный молодой человек. Представился Полторацким, чиновником из какой-то коллегии.
— Славно вы его! — похвалил он и указал взглядом в сторону Жадовского. — Аполлона-то нашего мало кто переспорить отваживается. А вы ничего! Не оробели. Будете в наших краях — заходите. Я на Миллионной улице живу.
Следом подтянулись ещё двое, представились, завязался разговор. А чуть погодя я приметил, что от стайки барышень у фортепьяно за мной наблюдает одна, молоденькая, в голубом платье. Поймав мой взгляд, она не отвела глаз, как сделала бы какая-нибудь недотрога. Как раз наоборот, она чуть улыбнулась и подошла под предлогом, будто ищет кого-то из своих.
— Так это правда, что вы лекарь? — спросила она. При этом разглядывала меня с нескрываемым любопытством. — А я думала, лекари все старые да хмурые. И ходят со всякими противными склянками. Вы же совсем не страшный.
— Стану страшным, когда рядом кому-нибудь худо станет, — улыбнулся я. — Тогда и склянки мои из ниоткуда появятся.
Она рассмеялась, прикрывшись веером. Дама вдоволь накокетничалась, мы перекинулись ещё парой слов, а затем её позвали подруги. И она упорхнула, так и не представившись.
Я отвечал, знакомился, запоминал имена и лица. Всё это может мне пригодиться в будущем. За этим я сюда и приехал.
Звездой вечера я, разумеется, не сделался, да и не было у меня такой цели. Но из безвестного лекаря, чьё имя поминали с усмешкой, я за один ужин превратился в человека, с которым не зазорно свести знакомство.
А знакомства эти дорогого стоят. Сегодня пустой разговор, а завтра кто-нибудь из них пришлёт мне больного. Другой замолвит слово, третий пригодится, когда понадобится что-то разузнать. Сеть, которую я весь вечер плёл по ниточке, начинала крепнуть.
Я уж думал, на том всё и кончится.
Но Жадовский хоть и отошёл к другим гостям, но от меня так и не отстал. Нет-нет да и косился в мою сторону. И в прищуре его читалась досада игрока. Я вывел его на ничью или даже превзошёл в некоторых вопросах, а он, видимо, привык выигрывать всухую. Победа моя его только раззадорила. Жажда игры не была утолена. И вскоре он вернулся, неся в руке бокал. А на лице его снова сияла лукавая улыбка.
— А что, господин Салтыков, — он нарочно заговорил громко, чтобы снова собрать вокруг публику. — Хорошо вы давеча рассуждали, по-русски то. А теперь, быть может, стоит проверить вашу учёность иначе?
И, не дав мне опомниться, он перешёл на французский.
— Eh bien, monsieur, — произнёс он певуче.
Кажется, эта фраза означала: «Ну что ж, сударь».
Люди начали собираться вокруг нас, предвкушая потеху. Жадовский продолжил на французском. Но на этот раз я понял каждое его слово.
— Вы так складно рассуждали о лекарях, — хмыкнул он. — Вот я и подумал… Не оттого ли это, что иных-то достоинств у вас и нет вовсе?
Публика затаила дыхание. Жадовский глядел на меня с торжеством, и я понял его расчёт. Он что-то приметил за этот вечер!