Филологиня

Глава 15. Замысел сердца

Пока Миров, охваченный жаждой новых открытий, отмечает в славной компании рождение невиданной творческой формации, пока они с бессменным секретарем Семеном Богатым спорят о содержании исторического манифеста, воспользуемся волшебной возможностью перенестись во времени и пространстве и поглядим, что же делает героиня нашей повести, литературный агент в отставке Виолетта.

Мы, конечно же, будем разочарованы, увидев, что она в рассматриваемый нами момент абсолютно ничего не делает. Но наше разочарование – ничто в сравнении с тем горьким чувством, которое гложет душу, по сути, несправедливо отвергнутой девушки. Это горькое чувство не есть обыкновенное разочарование. Это опасная горючая смесь из слез, злых улыбок, гнева и остатков нежного чувства. Этот состав к тому же взрывчат и токсичен, поэтому за прежний облик Виолетты на последующих страницах нашего сюжета мы не ручаемся. Все может случиться.

Но, так как от унылого наблюдения за угрюмо сидящей в кресле студенткой нам нет пользы, лучше прочтем ее мысли.

«Как! – думает Виолетта. – После всего, что я для него сделала, он так равнодушно воспринял мой уход? Как можно? Ведь я стала для него почти всем: подругой, покровительницей, едва ли не единственной читательницей его стихов. Все, что я делала со дня нашего знакомства, было направлено лишь на продвижение его в этой жизни. Видит Бог, я хотела не только внести покой в его душу и удовлетворить его честолюбие, – у меня были столь грандиозные, далеко простирающиеся планы! Я хотела изменить его, как человека, потому что как поэт, он уже, в принципе, состоялся. Как истинная женщина, я могла создать уют в его квартире, сделать его жизнь более комфортной и пригодной для творчества. Чтобы он не отрывался от своих трудов, чего бы я только не сделала, чем бы только не пожертвовала. Почему он оказался таким черствым, почему он ничего не понял? Неужели нужно было вслух высказать то, о чем каждый мужчина бы догадался самостоятелъно? Разве он поэт после этого? Разве такой эгоист может стать известным человеком? Не ошиблась ли я? Недаром они так спелись с этим Семеном-спекулянтом – это ведь говорит об их схожести. И неужели нельзя ничего поправить? Черт бы побрал эту Марту! Какое она имела право коверкать его стихи? А может быть, виновата я? Но мои планы были вполне логичны. В конце концов, публикация-то состоялась. Правда, состоялась не совсем удачно. Ах, я ничего не пойму!..»

И пока закончив на этом свои размышления, девушка перебежала к дивану и плюхнулась ничком, устав от непривычно стремительного течения мысли. Свесив с дивана голову и разглядывая мохнатый узор ковра, Виолетта вдруг ужасно захотела вернуться в мировскую квартиру и остаться там в любом качестве. Пусть не литагентом, пусть не ангелом-хранителем, лишь бы быть с ним рядом. Сидеть молча и делать лишь то, о чем попросят. Но разве это не унизительно? И, кляня свою гордую душу, девушка заплакала. Ей стало жаль себя. Она почувствовала себя окончательно заброшенной, никому не нужной и бесполезной. Тут же она представила, как умирает, как к ее смертному одру спешат родители, как Леонид от горя сходит с ума, и прочее, что так характерно для фантазий ранимого и обидчивого существа.

И вдруг Виолетту словно ударило током: «Сама!»

Поначалу она даже не поняла, что за слово замаячило перед ней, вселяя беспричинную радость и кружа голову намеком на облегчение. Что означает это «сама», она поняла постепенно. Да! Леонид волен выгнать ее и не признавать больше, ему может оказаться дороже этот недоумок Семен, вдвоем они могут сколько угодно играть в свою сумасшедшую игру, но ей, Виолетте, никто не запретит самой, втайне от Мирова и от всего мира, пробивать его стихи, потому что плоды творчества ни в чем не повинны и должны быть оценены по достоинству.

Тут же девушка решила, что в этом городе пророков не окажется, поэтому при первой же возможности она отправится с мировскими стихами в Москву, в Ленинград, в Париж, куда угодно! И когда солидный столичный журнал опубликует его вещи, Леонид уже не сможет отречься от той, кому обязан славой и будущим.

Спрыгнув с дивана, в спешке никак не совладая с тапочками, которые соскальзывали то с левой, то с правой ноги, Виолетта бросилась к столу, выдвинула и вытащила все ящики, и стала сортировать свой архив.

Кроме стихов, переписанных мелким почерком Мирова для Марты Терещенко, девушка нашла полтетрадки, которые Леня давал ей прочесть в первые дни знакомства, да так и забыл об этом в суматохе последующих событий. Всего стихотворений оказалось двадцать шесть. Сбегав в кабинет отца за пишущей машинкой, Виолетта принялась за выполнение ответственной задачи.

Выверяя каждую букву, заглядывая при этом в толстый словарь, подпрыгивая от радости в кожаном кресле и стуча по клавиатуре машинки, словно это был концертный рояль, тайная благодетельница провела самые счастливые часы после злополучных последних дней. Когда листы, чью белизну теперь оттенял машинописный текст, были сложены и подшиты в аккуратную папочку, Виолетта встала из-за стола и подошла к зеркалу. Разглядывая свое несколько бледное, пока не успевшее вернуть здорового оттенка лицо и стройную фигуру, нисколько не отощавшую от пережитого, девушка хитро подмигнула своему отражению и с разбегу прыгнула на диван.

Усидев всего несколько мгновений, она бросилась в комнату матери, где три стены занимали стеллажи книг и журналов, делая эту часть квартиры похожей на абонементный отдел, и извлекла из-под брокгаузовских томов стопку литературных журналов.

Выписав адреса редакций в крохотный блокнот и придав беспорядку на полках первозданный вид, девушка с важным видом вернулась к себе и степенно уселась в кресло.

Все! План операции подкодовым названием «Тайная канонизация» постепенно оформился в умной и красивой головке.

Итак, знакомый врач из поликлиники сделает справку сроком на три недели; отец спонсирует поездку к тетушке в Новотроицк, а маму можно будет посвятить в планы. Светлана Николаевна, если ей оказывали доверие, никого не предавала.

Институт за двадцать дней не обвалится без своей первой отличницы, литтостиная и идиотская стенгазета для Виолетты приобрели статус детской возни, а Леонид, три недели для которого станут испытанием, в конце концов, в зависимости от исхода, будет либо поощрен, либо наказан.