Филологиня

Виолетта возникла на пороге Лениной квартиры неожиданно чужая, принаряженная и чересчур накрашенная. На ней была новенькая цигейковая шубка, высокая шапка серого с переливами меха и чужое кукольное лицо.

Оценив ее новый, непривычный вид, Леня молча обулся, набросил на плечи неизменный черный плащ и вышел на площадку, играя цепочкой ключа.

На улице Виолетта взяла Леонида под руку и засеменила рядом, на ходу изучая носки своих новеньких сапожек.

«Откуда эти вещи», – размышлял Леонид, с досадой вспоминая, что никогда не расспрашивал Виолетту о родителях, о семье. Расспросы были бы неудобны, а сама девушка никогда об этом не рассказывала.

Они сели в троллейбус, где Миров уловил прикованные к ним взгляды праздных пассажиров. Видимо, со стороны эта пара выглядела чудно: высокий, отстраненного вида мужчина в длиннейшем поношенном плаще траурного цвета и миловидная девушка, одетая с иголочки. Лёня чувствовал себя скованно, а его подруга молча смотрела в окно.

Марта Терещенко жила в шести остановках от Мирова. Весь первый этаж ее дома занимал продовольственный магазин, а перед домом бойко жил небольшой базарчик. Виолетта, отцепившись от Леонида и на ходу расстегивая сумочку, направилась к торговкам. Через пять минут, не торгуясь, она приобрела коробку шоколадных конфет и что-то еще в хрустящих пакетиках. Опять парень почувствовал себя неловко, потому что не имел в кармане лишних денег.

Открыла им семилетняя дочь хозяйки: милое личико, две косички и короткая юбка.

– Мама! – весело крикнула она вглубь огромной квартиры и исчезла.

Вышла Марта в богатом домашнем халате, с персидской киской на руках.

– Я его именно таким себе и представляла! – закричала хозяйка. Никогда Марта Терещенко не говорила тихо: всегда на повышенных тонах, возбужденно и не терпя возражений. Подходя к Леониду вертлявой походкой и качая бюстом, она подносила белую кисть к его лицу и мурлыкала:

– Вот такой он и был в моем представлении: злой гений, вечный пессимист. Целуйте же ручку, Калибан! Я прощаю вам зловещий экспромт в мой адрес, что сейчас рождается в вашей светлой голове! И не возражайте, ибо я знаю, скольких вы уже свели с ума!..

Виолетта, хихикая, снимала свою цигейковую шубку, а Леонид, неумело чмокнув лапку Марты, протянул хозяйке перепорученную коробку конфет. Марта, беззвучно шевеля губами, прочла название на коробке, чиркнула ногтем штриховой код и, сказав: «Это по-французски», скрылась на кухне. Оттуда донесся ее голос:

– Я решила, что чай лучше пить на кухне. Эта богемная привычка досталась мне от первого мужа. Он был философ. Всегда пил чай на кухне, спал на кухне, жил на кухне... Бывало, скажет мне: «Мементо мори» и снова отхлебнет. Умен был ужасно, аж не вмещалось...

Виолетта ободряюще улыбнулась Леониду, подтолкнула его, и они оба прошли в бывшую обитель философа. Знаток латыни жил когда-то припеваючи: кухня размерами превосходила так называемый зал в Лениной квартире. Все здесь было под рукой, все блестело и поощряло к эпикурейству: мягкие стулья, по-хорошему широкий стол, живые цветы на окне.

– Скрипочка! – хищно ощерилась Марта, неправильно трактуя значение имени гостьи,– ты так сегодня умопомрачительно хороша, что я просто теряюсь, куда тебя усадить. Трона у меня в кухне нет, разве что этот вот кожаный стул-полукресло.

Кожаный стул-полукресло Виолеттой был одобрен, а Леонида хозяйка усадила напротив себя:

– Садитесь напротив! Я буду строить вам глазки, злой гений! Виола не будет ревновать?

– Нет, – покачала головой Виолетта. – У нас чисто деловые отношения.

– Как восхитительно! – воскликнула Марта. – Мой муж, мой третий муж, за которым я сейчас, – уточнила она, глядя на Леонида в упор, – не верит, что дружба между мужчиной и женщиной возможна. Он говорит словами из какой-то уголовной песни: «Все кончается столом и постелью». А я ему говорю: «Милый! Все только начинается с этого!» Ведь я тоже не верю в дружбу между мужчиной и женщиной!

Здесь Марта засмеялась, обнажая ровные белые зубы.

– Только не испепелите меня своим пламенным взором, – жеманно проговорила она, бросая косой взгляд на треплющего салфетку Леонида, – лучше давайте пить чай!

И они принялись за чай. Когда Леонид во время чаепития отправлял в рот шоколадку, Марта подкладывала ему новую. Делала она это как бы тайком, когда парень подносил кружку ко рту. Леонид видел, как Виолетте неудобно за свою экстравагантную подругу, но права были за хозяйкой: это была ее кухня, ее вотчина и обитель трех ее мужей.

Чтобы занять гостей, Марта рассказывала о своей жизни. О том, как в университете познакомилась со своим первым мужем, и как еще в Москве началась их совместная жизнь. По окончании учебы муж привез ее в эту глушь и здесь оставил, а сам умер от кровоизлияния в мозг. Вторым мужем стал офицер, вывезший Марту из этой глуши в другую, в дальний гарнизон, где со скуки его молодая супруга стала публиковаться в окружной военной малотиражке, печатая в ней стихи, зарисовки, проблемные материалы о быте офицерских семей. После размолвки с офицером вернулась вновь в этот край, устроилась в городскую газету, в отдел писем. Вышла замуж за костоправа, и теперь журналистика – ее хобби. Она свободная журналистка: куда хочу, туда пишу.

– А теперь ваша очередь! – засмеялась хозяйка, когда чаепитие и рассказ о нелегкой женской судьбе синхронно подошли к завершению. – Пойдемте в зал. У меня там на полу тигровая шкура, погреем ноги.

В зале воспоминания не возобновились. Леонида, конечно же, попросили почитать. Он сходил к вешалке, за своей тетрадью, притаившейся в кармане плаща, и подсев ближе к торшеру, стал декламировать без выбора, все подряд. Женщины слушали молча.

Бывает пусто свято место,

и очень часто там не густо,

был гений слова, мастер жеста,

ну, а теперь цветет капуста.

Коровки божьи все в полете,

с мизинцев детских стартанув.

Но взором неба не найдете,

хоть космос весь перевернув.

Нет больше неба! Только небко,

и нёбо в гнилозубых ртах.

И там растут дурак и репка,

и кормит их священный прах.

Когда чтение закончилось, Марта, неожиданно посерьезневшая, произнесла:

– Эти стихи гораздо лучше тех, которые мне передавала Виолетта. Давайте откроем ими нашу поэтическую страничку в «Курьере». Завтра же покажу их редактору. Мое мнение для него – все. А мне лично очень понравилось. Леонид, вы – лучший поэт в городе!