Филологиня

Сегодня девушка неожиданно поймала себя на мысли, что уже глубже вникает в кажущийся абстрактным строй Лёниных образов и решилась попросить взять тетрадку с собой. Эта идея ее развеселила так, что она улыбнулась в неподходящем месте, и Леня нахмурился, заподозрив, что Виолетта где-то витает и не слушает.

Он отложил тетрадь, тут же потянулся за сигаретами, лежащими на подоконнике, и потряс спичечным коробком. Виолетта неожиданно захлопала в ладоши:

– Прекрасно! Прекрасно! Ничего подобного я прежде не слышала!

– Правда? – улыбнулся Леонид. Его давно уже не смущали подобные взрывы восторга, хотя он порой не ощущал их неподлинности. Тем более, девушка была не первой, кто готов был воздвигнуть памятник Мирову тотчас же после первого прочтения.

– Это… – тем временем задыхалась Виолетта, – как цветы после дождя. Это как…

– Мороженое после мяса? – подсказал Леонид.

– Да, то есть, нет, – и девушка вдруг обиделась, даже отвернулась в сторону, – ну, Лень, мне и правда нравится. До Пушкина, конечно, далеко…

– Причем здесь Пушкин? – даже закашлялся Леонид, от возмущения сделав слишком глубокую затяжку. – Но, впрочем, я понял твою мысль. Давай оставим восторги на потом. Давай о деле. Ты что-то говорила…

Девушка с готовностью закивала, приподняла табурет, сдвинула его на миллиметр ближе к Леониду, села, поерзала, открыла и закрыла сумочку, хлопнула в слегка влажные от волнения ладошки и произнесла:

– Так!

Это означало, что сейчас прозвучит что-то архиважное. Леонид даже погасил сигарету.

– Одна моя хорошая знакомая, журналистка Марта Терещенко… Не слышал о такой? Жаль, а она очень известная. Сотрудничает с обеими газетами, за исключением желтого «Бродвея», конечно. Она где-то читала твои стихи и непременно желает опубликовать подборку твоих лучших вещей. Это будет твой дебют! Ты рад?

Леонид вместо ответа встал, подошел к окну и долго смотрел во двор.

К мусорным бачкам, переваливаясь, шагала старушка с пластмассовым ведром. Она обходила мелкие лужи, топала на кошек, грозила кому-то пальцем и, поворачиваясь к окнам, беззвучно шлепала губами. Леонид смотрел, как старушка подошла к ящику, опрокинула ведро, при этом высыпав часть мусора на себя, встряхнулась и побрела обратно. На обратном пути она повторила все свои действия, только в обратном порядке: погрозила пальцем, топнула на перебежавшую дорогу кошку и совершила обход никогда не высыхающей лужи.

– Особенно, особенно эта вещь! – вдруг донеслась, будто из другого мира, восторженная фраза. Это Виолетта вела беседу с отсутствующим собеседником.

– Ты согласен, Леня?

– Когда это будет? – устало проговорил Леонид.

– Что? – не поняла девушка. – Ты говоришь о публикации?

– Да. Она это делает бескорыстно? И как это будет выглядеть?

– Вся полоса будет посвящена тебе. То есть вся последняя страница. Лучший поэт в городе, долгое время находившийся во мраке неизвестности, выходит в свет, чтобы воссиять…

– Как консервная банка в лучах заходящего солнца!

– Это ты пока иронизируешь, – вставая и щелкая замком сумочки, сказала девушка, – но это только первый шаг. Я беру твою раскрутку на себя. Ты еще будешь мне благодарен.

Леонид провел девушку к двери, чмокнул в щеку и провел ладонью по ткани ее фиолетового плаща. Не закрывая дверь, он проводил взглядом ее тонкую фигуру до конца коридора и услышал, как девичьи каблучки застучали вниз по гамме каменной лестницы: си-ля-соль-фа-ми-ре…Бах! – громыхнула дверь в подъезде, и Леонид вернулся к окну на кухне.

По привычке глядя во двор, он понаблюдал, как удаляется прочь фигурка его литературного агента. Когда фиолетовое пятнышко исчезло за широкой синей спиной коммерческого киоска, Леонид сел на стул и подтянул к себе общую тетрадь. Так как собственные труды были читаны-перечитаны сотни раз, он отложил рукопись и устало прислонился к стене.

Люди, близкие к миру творчества, запросто могут проследить весь ход дальнейших мировских иллюзий. Молодой человек для начала перебрал в уме вехи своего короткого творческого пути и не вспомнил ни одного случая, ни одной попытки со своей стороны когда-нибудь опубликоваться в газете или заявить о себе как-то иначе.

В школьные годы творчество Леонида не переходило за границы колких эпиграмм в адрес всяких знакомых и незнакомых личностей, что нередко заканчивалось дуэлями на кулаках. Воспоминания о первой любви уже давно померкли, и о том, когда в нем состоялось обязательное, согласно мнению некоторых литературоведов, перерождение сатирика в чистого лирика, Миров так же не помнил. С небольшой погрешностью это произошло лет в двадцать. На это перерождение ничего не повлияло, все произошло само по себе. Был сатирик, стал лирик. А так как лирический период, опять же согласно науке, у всякого поэта очень краткосрочен, то уже в 22-23 года Миров стал упражняться в плане экспериментально-формальном. Чуть позже в библиотеке были обнаружены книги французских авангардистов, и начало новой эпохе в мироведении было положено.

До определенного момента Леонид был уверен, что экспериментальная поэзия непечатна в широком смысле, и лишь однажды в эту уверенность вкралось приятное сомнение. Здесь-то и появляется новый персонаж, а именно плакатный поэт, трибун-отщепенец и сверхнигилист Семен Богатый.

Этот самый трибун-отщепенец, пишущий не менее сумасбродные вирши, чем Леонид, однажды по воле небес столкнулся со своим духовным собратом на какой-то абсолютно бездуховной вечеринке, и с тех пор два поэта стали почти неразлучны.

Примерно в это же время Леонид впервые стал сопоставлять два нерифмующихся слова «поэзия» и «печать». До появления Семена, а позже Виолетты, стихи Миров писал исключительно для себя и рассматривал их в качестве личного дневника.

Встреча с двумя неравнодушными к поэзии людьми произвела настоящий переворот в его сознании. Оказывается, стихи можно и нужно публиковать.