Филологиня

Глава 7. Хлеб насущный

Трудовая книжка, как известно, говорит о человеке больше, чем человек о трудовой книжке. Работники отделов кадров идут дальше этого утверждения, ибо они убеждены, что трудовая книжка рассказывает о человеке все. Для иных эта зеленая книженция – документ, подтверждающий цельность их жизненного пути. Для других – гарантия обеспеченной старости. Для третьих – обвинительный акт, влекущий за собой приговор, и приговор тем более суровый, чем человек был менее привязан к избранной профессии и к доверенному рабочему месту. Для четвертых этой книжки как бы не существует, но именно этим-то людям она о себе чаще всего напоминает. К таким личностям четвертого типа относятся талантливые лентяи, гениальные проходимцы, одаренные летуны и прочая неунывающая братва.

Но никогда в жизни я не встречал взрослого человека, у которого бы трудовой книжки не было. Она есть у каждого. Пусть измятая, как телефонный справочник или безупречно чистая, как учебник тригонометрии, пусть пожеванная, как носовой платок или аккуратно упакованная, как миллиончик на черный день, трудовая книжка есть у каждого. Есть она у Виолетты и у Семена. Есть она у Изиды Бах и у Васи-передвижника. Есть она у Клавдии Степановны и у Поликарпа Поликарповича. Есть она и у Леонида.

В отличие от трудовой книжки Виолетты, где отмечены лишь шесть месяцев работы нянечкой в детских яслях, и книжечки Семена, где стоит только дата выдачи в день окончания профтехучилища, послужной список Леонида велик, как Новгород и долог, как меч правосудия. Зеленая приятельница Леонида содержит в себе 12 пунктов о приеме на работу и столько же – об увольнении по ст.32, то бишь по заветному желанию обеих сторон, заключивших трудовой договор.

Чтобы удовлетворить рядовых читателей и поддержать боевой дух забытых нами леонидомироведов, мы приводим полный список рабочих мест, которые Леонид поначалу облюбовал, и которые его очень скоро разочаровали.

Первым пунктом биографии Леонида отмечено дикое желание попробовать себя в качестве сельского зодчего на стройучастке подсобного хозяйства «Зарубка Ильича». Вторым пунктом в раскрытом нами документе стоит бегство из «Зарубки Ильича» ровно через два месяца настойчивого внедрения в сельское зодчество.

Отчаявшись обучиться искусству строить фермы, карды и избы без единого гвоздя, Миров три месяца после этого восстанавливал разрушенное временем и стихией здание городской бани, под бдительным руководством опытного бригадира и наставника молодежи Грачика Симоняна. По окончании сей трудовой вахты Леонид и его товарищи, коих было еще 12 человек, обнаружили таинственное исчезновение уважаемого наставника, по слухам, получившего за подопечных полный финансовый расчет.

Не имея ни профессии, ни связей в министерстве труда и зарплаты, не обладая умением крутиться и талантом выбиваться в люди, молодой поэт был вынужден после зодчества и легкого пара обретаться на случайных барщинах различного свойства: строил гаражи в гаражном обществе «Колесо», сторожил сады в дачном кооперативе «Мичуринец», поливал клумбы в психиатрической клинике, обучался ремеслу санитара в том же веселом учреждении, разгружал вагоны на станции Бреды и караулил закрытый на карантин детский сад.

Наиболее долгой и аскетически малооплачиваемой службой юного поэта была полуторагодичная работа в городском узле связи, о котором мы упоминали уже не менее двух раз. После Леонид загружал те вагоны, которые прежде разгружал, вновь сторожил тифозный садик, и после садика подвизался дворничать в главном дворе города – во дворе городской администрации.

Как мы уже рассказывали, там ему не понравилось, и через месяц с небольшим Леонид навсегда порвал с явлением, благодаря которому его далекий предок, говорят, стал человеком.

И вот вчера, по возвращении домой, швырнув на подоконник стихи Изиды и с досадой вспомнив обстоятельства посещения редакций, Миров обнаружил, что навсегда порвать с трудом пока не представляется возможным.

То, что он обнаружил, было не весело. Перед взором снова прошли чередой прежние недостойные ремесла, усугубляющие отчаяние незыблемой памятью о себе, ведь то, что написано пером в трудовой книжке, вырубить труднее вдвойне. Понимая, что к прошлой жизни возврата быть не должно, Миров осознавал, что без денег не возможно и будущее.

Не спешите обвинять поэта в чистоплюйстве и приписывать ему такие прозвища, как белоручка, тунеядец и лентяй, потому что при всем своем неуважении к физическому труду, Леонид черной работы не боялся и не стыдился. Никаких предубеждений к людям, живущим физическим трудом, он так же не чувствовал, скорее, наоборот.

Черный, неблагодарный труд был опасен тем, что отнимал у Леонида не только бесценное время, но и всякое желание писать. По приходу с работы странное равнодушие к поэзии овладевало Мировым, а когда он заставлял себя писать, на белый лист ложились какие-то озлобленные, собачьи стихи. «Ешь ананасы, рябчиков жуй!» – вот что вырывалась из самых глубин души уставшего от пахоты поэта. Сонеты о социальном неравенстве, гимны освобождению от труда, оды к безделью составляли «Избранное» тех дней, когда руки болели от мозолей, а на зубах скрипел песок. Именно тогда, работая, Леонид понял неверность лозунга: «Поэт должен быть усталым и голодным». И хотя получая скудный паек, можно было не голодать, с усталостью молодой поэт мириться не хотел, не говоря уже об использовании ее, как стимула к творчеству.

С голодом справиться было легче. Голод, а точнее скудный рацион, телу, не занятому отдаванием последней энергии, досаждал не так сильно, с постной едой стихи примирялись, но с ломотой в плечах и огрубелостью души никак.

Муза охотнее посещала вялого от безделья и недоедания дистрофика, чем натруженного тасканием двухпудовых мешков работягу. Словно два разных человека создавали цикл блюзов «Бесполезный труд» и свод баллад «Ну и что, что жрать охота».

Вот почему с таким отчаянием Леонид швырнул в пыльную люстру несколько засаленных бумажек мелкого достоинства и полез отыскивать обещавшую не борзеть трудовую книжку. Перечитав снова свой послужной список и хмыкнув по поводу того, что записи уже перелезли в раздел «Сведения о поощрениях», он захлопнул брошюрку и заметался по комнате.

Разнообразные идеи стали посещать его затуманенную голову. В конце концов, отвергнув версии ограбления, краж и займа на крупную сумму с последующим бегством, Леонид остановился на трех, более сносных, вариантах.