Филологиня

Последнее было сказано для Леонида, и парень улыбнулся. Теперь Люсина мать развернулась на Мирова и запричитала:

– Каждую неделю ставит распорки, а дом всё клонится и клонится. Вы знаете, под каким углом у нас наружная стена? Почти сорок пять градусов, подумать страшно! Еще немного, и…

– Да не фантазируй! – вскипел старик. – Инженер сказал ведь, что противовес имеется какой-то обратно центростремительный. Плюс хорошая сваи, и будет крепче, чем у Лягаевых.

– У Лягаевых семижильный трос! – завопила старушка. – И наружная стена укреплена. Эффект ласточкиного гнезда, и вдоль завалинки кривошип чугунный!

– Не кривошип, а кривощит, – поправил дед,– щебень, цемент и арматурный стержень. Но это не панацея. Сочников нам в седьмом письме что писал? Что подводить под наружную стену различные приспособления нельзя. Это увеличивает нагрузку базы, и стена дает излом.

Леониду вдруг стало скверно. Он попытался отключить слух, сосредоточившись на внутренних размышлениях, но у него не вышло. Кривощиты и изломы в наружных стенах врывались в его сознание под острым углом, и арматурные стержни пронзали все его внутренности с такой силой, что невольно тянуло на рвоту.

– Дождался? – прозвенел Люсин голос, и массивный поднос с чайными причиндалами с грохотом опустился на стол. Леонид очнулся и увидел, как девушка жестом изгоняет своих предков с насиженных мест.

– А мы уже пили, Люся, – вставая, заверила мать, словно ее не гнали, а удерживали.

– Чашечку, мама? – спросила Люся таким тоном, будто кричала: «Кыш, кыш!».

– Да пойдем, – потянул супругу отец, обходя Леонида,– до Лягаевых доведу. Все равно мне у них бруски надо взять. Сорок на сорок.

– А сорок на сорок не малы будут? – мимоходом тревожилась мать, но, к счастью оба старика уже миновали порог комнаты, и дверь за ним захлопнулась.

– Они у тебя что, инженеры? – полюбопытствовал Леонид у Люси.

– Какой там! – махнула рукой девушка. – Мать один год черчение в школе преподавала, с тех пор возомнила себя технически одаренной личностью. А сама прямую линию карандашом провести не может. Отец тару всю жизнь сколачивал, а мнит себя плотником. Говорит, жил-был при Петре Великом, такие корабли строил бы.

– Зато теперь, – улыбнулся Миров, – он и так в корабле живет. Осталось якорную цепь срубить.

– Это точно, – вздохнула Люся, и начала разливать чай.

Чай сначала пили молча. Затем девушка, потеряв надежду услышать Лёнин голос, легонько пнула его под столом. Миров дернул головой: чего?

– Не молчи, Леонид, не молчи. Скажи мне что-нибудь.

– Сейчас. Сосредоточусь.

– О боже! Он сосредоточится! Он собирается сделать ответственное заявление.

– Ты не ошиблась, – кивнул Леонид, – я собираюсь уезжать.

– Куда это? В теплые края? На шабашку? – вскинула брови Люся, – или бичевать? Смотри, камышовый рай по тебе плачет! Сейчас, знаешь…

– А мне все равно. Мне лишь бы из этого города…

– Так значит? – закусила губу Люся.– Слушай! Поехали в деревню.

– В бабушкин дом?

– Хотя бы. А что?

– Надо обдумать.

– Кончай в философию вдаваться! Это на голодный желудок опасно. Так жизнь не делают. Будь мужчиной, руби с плеча!

– Что? Семижильный трос у Лягаевых? – грустно спросил Миров.

Люся беззвучно засмеялась, запрокинув голову и продемонстрировав Мирову, какая у нее красивая шея. Причем Леонид действительно нашел Люсину шею соблазнительной и невольно задумался о предложении ехать в деревню. Изба на курьих ножках, деревенский пейзаж, коровы по вергилиевскому стандарту, домашняя баня с веником, жена под боком, дети…. Это не хуже бомжевания и игры в «мертвых поэтов». Сейчас, зимой, идея уединения в глубоких снегах провинции выглядела поэтично и притягательно.

– Мне бы кое-что уладить, а потом… – начал он.

– Три дня, – коротко ответила Люся.

– Не понял?

– Три дня тебе на дела, – строго объяснила девушка, – или этого недостаточно?

– Поглядим. Может, Новый Год стоит встретить здесь?

– Тогда мы отсюда никуда не уедем. Еще чаю?

– Нет, спасибо. Я не люблю чай. Вот кофе и сигареты. Здесь курить можно?

– Пошли в комнату. Я тоже хочу.

Они прошли в Люсину светлицу, и хозяйка поставила на журнальный столик стеклянную пепельницу. Миров сел в то же кресло, а девушка почему-то рядом на подлокотник.

– Тебе здесь удобно? – поинтересовался Леонид.

– Не то, – покачала головой Люся, – ты не то хотел сказать.

Леонид достал сигареты, протянул пачку Люсе, потом закурил сам. Курить здесь было не менее комфортно, чем в старой мировской берлоге. Пусть даже эта изба грозила каждый миг рухнуть в реку, это не вносило в душу ни малейшей тревоги.

– Надо бы порепетировать, – со смешком сказала Люся, неумело раскуривая сигарету. Пепел, который она слишком часто стряхивала, все время попадал на мировские брюки. Леонид с улыбкой наблюдал за тем, как девушка красиво подносит сигарету ко рту, как отводит руку и медленно выпускает дым, и неожиданно поймал себя на мысли, что сравнивает Люсю с Виолеттой.

В Люсе не было той неестественности, что иной раз сквозила в жестах или речах студентки. Не было в ней и странной жажды приобщиться ко всему, во всем поучаствовать, все разузнать, занять место. Люся было много проще, это Леониду нравилось. И пусть внешне хозяйка качающейся избушки была менее эффектной, это на привлекательности не сказывалось. Красота Виолетты была отпугивающей, несколько даже наступательной, обязывала к соответствию и прочее. А в Люсе было больше мягкого, домашнего, женского. Люся было стопроцентной женщиной, и хотя о ней совсем не хотелось писать стихи, любить ее было просто необходимо.

– Надо бы порепетировать, что ли, – с трудом докурив свою сигарету, повторила девушка.

– Ты о чем это? – не понял Миров.

– В деревне, – стараясь казаться непринужденной, заговорила Люся, – все равно придется жить вместе, так что давай без недомолвок. Я давно хотела тебе сказать…

Подлокотник заскрипел, и показалось, что изба еще более накренилась. Люсина кофта с люрексом слегка царапнула Леониду щеку, но вместо того чтобы потереть оцарапанное место, рука Мирова где-то затерялась. Нашел он ее, к своему удивлению, на Люсиной талии.

– Я давно хотела сказать…

С улицы донесся стук молотка. Это Люсин отец приступил к установке распорок. Почудилось, что изба еще более наклонилась…