Страница 57 из 91
Но внезапно, и хотя я всегда знал, что этот день настанет, это был слишком далекий шаг. Я больше не мог выполнять обещание, которое давал каждый день — присматривать за Таней Джонс. После стольких лет я не мог этого сделать, это было не в моей власти. Я не мог остановить часы, и я не мог заботиться о ней сейчас. Я не мог спасти ее.
Мы уже пару раз были в реанимации с Тэнс, и иногда нам приходилось сталкиваться с тем, что, возможно, она не выкарабкается. Потом она справлялась с этим и пыталась вернуться к нормальной жизни. Но теперь все это было реально и непобедимо.
В тот последний год большую часть времени мы проводили у врача или в больнице. Но она никогда не теряла решимости. На самом деле, Тэнс сердилась, если я говорил ей, что остаюсь с ней дома. «Иди, играй в гольф! — настаивала она и посылала со мной Лу. — Давай, присмотри за папой», — говорила она. И как бы ни была больна Тэнс, она была полна решимости приготовить мне ужин; я не знаю, как и почему. И за 27 лет она ни разу не приготовила мне ничего из замороженных продуктов — только представь себе. Даже в самом конце она готовила что-нибудь свежее, а потом садилась на диван, и ее ребра болели так сильно, что ей приходилось подниматься наверх и ложиться.
Я поднимал ее и нес наверх так осторожно, как только мог, а затем, как только она устраивалась в постели, спускался, чтобы прибраться. Но я слышал, как она наверху смотрит телевизор. Я был внизу, а эта маленькая девочка наверху… Я слышал, как она смеялась над телешоу «Друзья» или старыми комедиями, такими как «Самолет» или «Голый пистолет 2½», хотя она, казалось, смотрит их в сотый раз. Она смеялась, и ей было так больно.
В той комнате нам сказали, что ее смех закончится через несколько дней, недель или месяцев.
Одна из самых трудных вещей, связанных с этим собранием в этой комнате, заключается в том, что ты говоришь сам за себя, но там есть еще и дочь, мать, отец, брат. В качестве мужа я сказал: «О, я не хочу, чтобы она знала», и мне оставалось надеяться, что я поступаю правильно для всех.
Нужно было принять и другие решения — ужасные, ужасные, ужасные решения. По понятным причинам Лу сначала сказал: «Мы отвезем ее домой». Он хотел похоронить Тэнс вместе с ее бабушкой Эллой и дедушкой Томми, которого Тэнс боготворила. Я в точности понимал, что он чувствовал.
Потом Лу переспал с этим решением и на следующий день он пришел ко мне и сказал: «Знаешь что, ей нужно быть здесь, с тобой и Кейли». Я не могу представить себе размер его сердца, его глубину, чтобы сказать такое. Лу — настоящий мужчина; он, вероятно, умрет с парочкой мужских секретов. Ты можешь рассказать ему что-нибудь, и все — это будет похоронено вместе с Лу. Вот таков он. И вот как он проявляет себя, в состоянии отложить в сторону свое грядущее горе ради блага внучки и зятя. Кейли поселилась в США, и именно там они с Лорен планировали прожить всю оставшуюся жизнь; я никогда не знаю, куда приведет моя дорога, но в конечном счете, я, вероятно, тоже окончу здесь свои дни. Так вот где, по мнению Лу, должна находиться и его дочь.
Вот такие решения, которые заставляет тебя принимать та комната в Сидарс-Синай и в больницах по всему миру. Должен ли кто-нибудь знать? Где кого следует похоронить? Как мы будем жить без нее? Мы сидели вокруг ее кровати, ожидая, когда она проснется, зная то, что мы теперь знали. Предстояло принять сотни решений — можем ли мы отвезти ее домой, можем ли мы обеспечить ей необходимый уход, можем ли мы устроить ее поудобнее, можем ли мы скрыть от нее страх, можем ли мы дать ей надежду, даже если наша надежда этой комнатой была разбита?
Тэнс вернется домой — это мы знали точно. Мы могли бы ухаживать за ней, Кейли могла бы ухаживать за ней, мы бы справились.
Несколько лет назад Тэнс требовались регулярные инъекции морфия, и из-за них ей грозила госпитализация. Чтобы она находилась дома, я должен был научиться делать ей уколы, иначе они бы держали ее в больнице. Даже в самых смелых мечтах я не думал, что смогу вонзить в кого-то иглу. Но я был там и делал ей инъекции по утрам и вечерам, иглой прямо в ее живот. Мы делали это так долго, что весь ее живот превратился в маленькие точки.
Я превратился в человека, которому пришлось колоть своей жене морфий. В конце концов я делал это почти с закрытыми глазами. Я бы сделал все, чтобы унять ее боль, чтобы она была в безопасности.
«Со мной все будет в порядке. Винс за мной присмотрит. Ты ведь позаботишься обо мне, правда?» Так она всегда говорила. И это было правдой, вплоть до того дня в той комнате в Сидарс-Синай. Комнату, которую я ни за что не хотел даже видеть.
Позже тем же вечером Тэнс пошевелилась, потом проснулась, а потом, как всегда, пришла в себя, и я снял ее на видео, как она идет через комнату за своими ходунками, говоря: «Я еду домой. Я еду домой.»
Есть вещи, на которые нельзя смотреть прямо. Представь себе пожар, или взрыв звезды, или солнце, внезапно появившееся прямо за твоим окном. Именно это мы все и увидели тем вечером: Таня Джонс ходила взад и вперед по тесной больничной палате, повторяя, что едет домой. Обжигающий жар момента все еще оставляет во мне желание кричать.
Лишь один крошечный момент радости был вызван той встречей в той комнате в Сидарс-Синай. Пока мы обсуждали заботу о Тэнс, Лорен воспользовалась возможностью, чтобы попросить у Тэнс может ли она жениться на Кейли. Даже в самые темные моменты может быть свет. Тебе просто нужно заполнить дыры любовью.