Страница 56 из 91
17
Дни, недели, может месяцы
В Сидарс-Синай есть комната, которую, надеюсь, тебе никогда не придется увидеть. В каждой больнице есть такая комната. Обычно она находится в стороне от палат, со стульями вдоль каждой стены, и с окном, если повезет. Может быть там будут висеть какие-то стандартные больничные фотографии — горы, озеро, мирный водопад. Нет никаких признаков того, что она когда-либо использовалась для пациентов: ни медицинского стола, покрытого бумагой, ни сосуда с надписью «ОСТРЫЕ ПРЕДМЕТЫ», ни мониторов, ни розеток, ни раковины, ни отоскопов, свисающих с крючка. Просто комната, место для встреч.
Это худшая комната в мире.
В первый раз, когда я поехал в Сидарс-Синай с Тэнс — много лет назад, когда она только заболела раком — я помню, как проходил мимо этой комнаты. Тэнс нужно было туда привезти, чтобы она прошла лечение лазером ее меланомы, и, проходя мимо комнаты, я заметил, что там была группа людей. Они выглядели как одна семья, и все они плакали, обезумев, обхватив головы руками, которые, как я заметил, дрожали. В тот день, много лет назад, я остановился, проходя мимо, заглянул в маленькую щель окна в двери и подумал: «Я ни за что не хочу находится в этой комнате». Затем я произнес небольшую молитву что-то, кому-то, я не знаю чему. Но я знал, что никогда не хотел бы оказаться в этой комнате.
В июне 2019 года меня, Лу, Морин и Кейли пригласили в эту комнату. Та же комната, те же дерьмовые картины на стенах, только на этот раз они были дополнены маленькими рисунками и картинками с благодарностями для медсестер и врачей, присланных детьми. Пятилетние, трехлетние, восьмилетние — все они намазали кусочки белой бумаги толстой краской для пальцев — казалось, что мы находимся в классе для младенцев. Невинность, начало жизни, надежда и безопасность, игра и простота — все это было приклеено к стенам этой комнаты…
... В которой мы сидели, окруженные консультантами и врачами, которые говорили так, как будто Таня Джонс уже умерла. Таким образом, вместо того, чтобы быть в классе для младенцев, на самом деле мы были на противоположной стороне жизни: в темном, болезненном, ужасающем конце Божьей комнаты ожидания.
Мы прибыли в Сидарс-Синай в тот день ради одной жизни. Мы вошли в эту комнату, и, когда они закончили говорить с нами, мы вышли из этой комнаты и вошли в совершенно другую, новую, ужасающую жизнь. Мы вошли в одну дверь и вышли через ту же самую дверь, но это уже было в миллионе километров от того места, откуда мы вошли.
Вся встреча заняла около 20 минут.
В пятнадцати метрах дальше по коридору и направо на больничной койке лежала Тэнс, разговаривая с Лорен. Она все время спрашивала Лорен, почему врачи все забирают Кейли? «Почему они с ней разговаривают? Почему они не разговаривают со мной?» — спрашивала Тэнс.
Когда я вышел из конференц-зала, я понял, что целиком оцепенел, как будто мне дали огромную дозу обезболивающего. Мои конечности замерзли, ноги ослабли; неужели я только что пробежал марафон? Нет. Я только что встал и вошел в противоположную часть жизни.
Когда эти консультанты разговаривали с нами, я услышал, как сам сказал: «Хорошо… Хорошо», но это не входило, не регистрировалось ни в одной из частей моего мозга. Кажется, они упоминали хоспис, но она на это не пойдет, я знал — она вернется домой. Вот так. Но все, что ты знаешь, это то, что ты находишься в той комнате, в которой ни за что не хотел находиться, и ты знаешь, когда выходишь… Ты ни за что не сможешь заставить себя поверить в то, что они тебе только что сказали.
Что именно нам сказали? Они как кувалдой огрели нас. Я с трудом могу донести эти слова на страницы книги.
Дни.
Недели.
Может быть, месяцы.
Мы, которые так любили ее, должны были покинуть эту комнату с этими пятью словами, проникающими в каждое из наших сердец, как яд, и нам пришлось пройти 15 метров до того места, где она спала, не обращая внимания на приговор, который ей только что вынесла ненавистная, злая, несправедливая вселенная.
Это были самые длинные 15 метров, которые я когда-либо проходил за всю свою жизнь, я уверен в этом. Дольше, более утомительно, чем любой футбольный матч; тяжелее, более болезненно, чем любая тренировка; более страшно, чем любая гребаная танцевальная рутина на Королевском эстрадном представлении. В той комнате горе было ужасным — настолько ужасным, что я не знаю, как у меня вырвались эти слова — но я чуть ли не сказал всем: «Я просто не хочу, чтобы она знала. Я не хочу, чтобы она была напугана этим». Потому что на этом этапе ей не было смысла бояться; какой в этом смысл?
А потом мы вчетвером вошли к ней в комнату, где она уже спала, ее тело мягко поднималось и опускалось вместе с жизнью. Лорен посмотрела на нас, потом отвела взгляд. Холодный мир еще не добрался до Тэнс; она была окружена нами: ее отец, Лу, ее герой, человек, который более четырех десятилетий назад проводил ее на поле и указал ей на пони, на котором она могла ездить верхом. Ее мать, Морин, которая сказала: «Кто он?» на следующий день после той ночи, когда Тэнс и я влюбились друг в друга. Ее дочь, Кейли, которая родилась в начале второй жизни ее матери, в начале ее второго сердца, и которая была для нее всем, каждый день, навсегда. Лорен, которая бросила все и была рядом с нами каждый божий день, каждый божий миг, когда мы нуждались в ней, так что теперь она тоже была нашей семьей.
И я. Винсент Джонс. 12-летний мальчик, который стал мужчиной, который любил ее со страстью, которая до сих пор не может потускнеть и не потускнела даже на самую малую толику в тот день, когда они сказали нам «дни, недели, может быть, месяцы». Таня спасла меня и показала мне безусловную любовь, которую я так жаждал всю свою жизнь. Я был там, с ее семьей, с нашей семьей, и я смотрел, как она спит, зная, что эти пять злых слов — «дни, недели, может быть, месяцы» — отравляют всех нас, но зная также, что мы любим ее чисто и на всю катушку, как она всегда любила нас, и что никакие ядовитые слова никогда не смогут этого изменить.
Из-за ее сердца мы жили под угрозой смерти на протяжении всех наших отношений. Мы никогда не знали, сколько у нее будет времени, и, конечно, в первые дни она говорила: «У меня не будет еще одной пересадки». Однако ее новое сердце было настоящим солдатом; оно было сильным до конца.
Всякий раз, когда Таня боялась, она говорила одно и то же: «Со мной все будет в порядке. Винс за мной присмотрит. Ты ведь позаботишься обо мне, правда?»
И каждый раз я отвечал: «Да, я позабочусь о тебе». И всегда заботился.