Пропал без тебя. Любить и потерять Таню

12

Один день и одна жизнь в Харфилде

Тэнс была такой храброй в своих регулярных поездках в Харфилд, но, по правде говоря, они так ее пугали. После трансплантации ее состояние нужно было регулярно отслеживать, так как у врачей действительно не было никакого плана-графика насколько долго может работать ее новое сердце. Надо помнить, что это было еще на заре операций по трансплантации, поэтому Тэнс была важным маркером всех усилий врачей. Следовательно, они регулярно возвращали ее в Харфилд, чтобы проверить ее прогресс, что было хорошо для обеих сторон: ее внимательно осматривали, а затем ее случай был использован для исследований (она была особенно интересна врачам, потому что была такой молодой и, казалось бы, здоровой до того, как отказало ее первое сердце).

Тэнс принимала лекарства дважды в день, утром и вечером. Часто в мои обязанности входило следить за тем, чтобы она каждый вечер вовремя их принимала. Где бы мы ни находились и в какое бы время мы ни ложились спать, их нужно было принимать. Это были Циклоспорин и Имуран для борьбы с отторжением сердца; были и мочегонные. Даже если мы выпивали кучу напитков, мы должны были об этом помнить; к счастью, после всех этих лет в ее голове был какой-то механизм, поэтому она знала, что должна их принимать. Но если она выпила слишком много бокалов шампанского — на самом деле, это был ее единственный порок, когда дело касалось выпивки — тогда это становилось моей работой: 50 мг этого, 25 мг того, что-то еще из другого. На самом деле, меня до смерти пугало, что Тэнс что-то не примет — это не убило бы ее, но весь режим был бы испорчен, и это было бы опасно.

Циклоспорин использовался для снижения вероятности отторжения, но это комплесный препарат, особенно потому, что он может привести к большему риску развития рака (в настоящее время к нему добавляются противораковые препараты). Кроме того, ее иммунная система была подавлена лекарствами, которые она принимала, что означало, что организм Тэнс был более склонен к инфекциям. Кроме того, у нее сильно пострадали почки; у нее была подагра, и ей пришлось столкнуться с двумя приступами рака шейки матки. Она была такой упрямой во всем этом, но было так много всего, с чем ей одной приходилось справляться с этим.

Однако именно полугодовые и ежегодные поездки в Харфилд были самым большим стрессом для Тэнс.

Мы вместе ездили в Харфилд на ее осмотры; часто они совпадали с ее днем рождения (и, следовательно, с днем рождения Кейли), так что в начале апреля, когда приближалась поездка в Харфилд все немного напрягались. Тэнс была полна решимости стать просто еще одной пациенткой — да, она была замужем за кем-то известным, но из-за этого она никогда ничего не выгадывала в Харфилде, да и я тоже. Когда она была там, она была Таней Джонс, реципиентом трансплантации, а не Таней Джонс, женой Винни Джонса. На самом деле на протяжении многих лет у нее были сотни предложений поработать моделью или об интервью, и она всех их отвергала — она была непреклонна в том, что ничто из того, что она сделает, не будет похоже на то, как Харфилд спас ей жизнь; она не хотела, чтобы что-то выглядело так, как будто она особенная. Тэнс боялась подвести врачей. Она знала, что ей была дана такая привилегия, и она никогда не использовала бы мою славу или нашу славу, чтобы пролезть перед кем-то.

Дни в Харфилде начинались рано утром. Мы выстраивались в очередь вместе со всеми и ждали своей очереди, пока Тэнс сделает анализ крови, электрокардиограмму и ангиограмму. Прогулка до операционной, где ей делали ангиограмму, всегда приводила ее в ужас. В начале это могло занимать пару дней для того, чтобы пройти все исследования, хотя позже Тэнс уже приходила и уходила в течение дня. Тем не менее, по дороге она плакала и пугалась, и заставляла меня пообещать, что я буду снаружи, когда она выйдет, и я каждый раз был там. Тэнс всегда говорил доктору Митчеллу: «Можно мне еще немного джина с тоником?» — имея в виду успокоительное. Это была невероятно инвазивная процедура — им приходилось направлять маленькую камеру ей в пах и дальше идти к сердцу, чтобы проверить, в хорошей ли сердце форме, но это также было и напряженно, потому что мы боялись того, что они могут найти. А Тэнс всегда говорила, что чувствует, как камера проходит сквозь нее, и ее это пугало.

После завершения ангиограммы ее отвозили в послеоперационную палату, и она немного дремала. У меня был бы ее маленький список еды, которые я должен был для нее достать, потому что после того, как она проснется она будет голодная. Я ждал, пока она устроится поудобнее, мы бросали и ловили поцелуи друг друга, как всегда, когда я куда-нибудь уезжал, а потом я летел в город Харфилд к пекарям и покупал то что нужно; она любила маленькие бутерброды с огурцом, пирожные и чипсы. Когда Тэнс просыпалась, она видела, что вся эта еда ждет ее, и для нее это было как рождественское утро.

Затем мы ждали. Это была самая трудная часть. «А ты как думаешь? — повторяла она снова и снова. — Что сказал доктор Митчелл?»

Я отвечал: «О, он так доволен», — хотя я с ним и не разговаривал. Иногда мы задерживались до 19 или 20 часов — тогда в больнице становилось жутковато — и мы сидели, держась за руки, и ждали результатов.

В конце концов мы шли в кабинет Митчелла, и каждый раз он говорил: «Блестяще, Таня! Сердце в отличном состоянии».

Мы жили этим. Неделями и месяцами мы жили этим, потому что, по-настоящему, это была Таня, которая снова и снова возвращала себе свою жизнь. Сначала это было два раза в год, потом один раз, потом через год, но всегда было одно и то же: мы переживали, волновались и беспокоились, что у нее что-то не в порядке с сердцем, а потом они делали день исследований, и нам становилось все ясно, и чувство облегчения было таким глубоким.

Поездка в Харфилд действительно помогала взглянуть на все в перспективе. Каждый раз мы старались не смотреть на список реципиентов, которые были еще живы, потому что мы знали многих из них. Но с годами этот список становился все тоньше и тоньше. Однажды Тэнс спросила медсестру о парне по имени Томми Флэнаган — он был симпатичным парнем, с которым она познакомилась, когда возвращалась в Харфилд. «Как поживает Томми? Он заходил?» — спрашивала Тэнс.

Последовала ужасная пауза, и медсестра отвела взгляд. Мы знали, что это значит. Тэнс обычно злилась, потому что там были имена, рядом с каждым из которых было написано: «один год», «два года», «10 лет», «15 лет», «20 лет», но этот список, в котором была и она, становился все тоньше и короче.