Страница 24 из 91
Настоящая боль и ужас поразили меня — мне сделали пересадку сердца. Боль в груди и легких была ужасной, и я полностью онемела от шока… Я попросила зеркало. Момент, которого мама так боялась… За всю свою жизнь я никогда не видела ничего более уродливого. Шрам на моей груди был отвратителен. На мне было так много швов… В тот момент я знала, что моя жизнь уже никогда не будет прежней. Я думала, что не может быть ничего хуже, пока не поднесла зеркало к своему... лицу. Я выглядела как раздутый хомяк, и я была желтой. Я была опустошена… Кажется, в тот день я даже не спросила о своей дорогой Кейли. Все, чего я хотела — это чтобы моя семья была достаточно храброй, чтобы попросить врачей отключить аппарат жизнеобеспечения, чтобы я могла умереть красиво и достойно.
В конце концов, Тэнс начала чувствовать себя немного более обнадеживающе:
Через пару дней я научилась ходить, очень медленно. Я начала мыться и постепенно стала немного независимой, что сделало меня немного счастливее.
Однако, оглядываясь назад, я была смущена, потрясена и очень подавлена. Я всегда была счастливым человеком; я никогда не страдала от депрессии, поэтому я не понимала этой эмоции. Я думаю, что я даже была психически неуравновешенна, и это, вероятно, продолжалось 18 месяцев... как минимум.
Неудача была чувством, с которым я не могла справиться, и, будучи больной и полагаясь на то, что все сделают за меня, я чувствовала, что потерпела неудачу… Как может женщина не родить ребенка легко? Что я сделала не так? Почему мое здоровое сердце сломалось? Почему, почему, почему — это все, что я тогда спрашивала. Я сводила себя с ума, задаваясь вопросом, сомневаясь в себе, сомневаясь в Стиве, сомневаясь в Боге, врачах, медсестрах, моей семье, моих друзьях, просто сомневаясь во всем. И снова [я] пожалела, что не могла спокойно умереть.
Однако депрессия продолжала влиять на ее брак и на ее новую роль мамы:
Каждый день, когда я смотрела, как входит Стив, я сомневалась в своей любви к нему; Думаю, он чувствовал то же самое. Он шесть недель готовился к моей смерти, и вот я жива. Он был шокирован тем, что я выжила, и знал, что я стала полностью зависеть от него.
Я была [также] напугана мыслью о том, что внезапно стану мамочкой. До всего этого я была уверена, что стану идеальной молодой мамой. Теперь я снова чувствовала себя ребенком, за которым нужно присматривать; теперь меня пугала мысль о том, что я буду ухаживать за ребенком в одиночку.
Как всегда, Кейли спасла положение:
В тот день, когда мне принесли мою любовь Кейли, вся моя печаль покинула меня. Я вспомнила, что она заставляла меня чувствовать. Вся моя гордость вернулась, вся моя любовь вновь наполнила мое тело.
Однажды Морин расхаживала по гостиной, ужасно беспокоясь о дочери. Для всех это было ужасное время, но представьте себе, что матери приходится наблюдать, как ее единственная дочь борется за свою жизнь, а также, учитывая обстоятельства, она не может в полной мере насладиться своим первым внуком. Морин описывает это как худшие моменты в ее жизни... и в самый разгар этого самого тяжелого дня зазвонил телефон. Она боялась, что это из больницы; как же она ошибалась.
«Привет, Мор, — произнес чей-то голос. — Это Элт».
Это имя ей ни о чем не говорило.
«Кто это?» — раздраженно cпросила Морин.
«Элт», — сказал голос.
Морин понятия не имела кто это. Она была на грани того, чтобы просто положить трубку.
«Да, я поняла, — сказала Морин. - Но кто это, кто это?»
«Это Элт, Элт, Элтон Джон».
Последовала пауза, а затем Морин сказала: «Иисус, Мария и Иосиф!»
Боже, благослови его сердце, он звонил, чтобы узнать, послать ли Тэнс настоящие или искусственные цветы (комната Тэнс, конечно, должна была быть стерильной, поэтому они были искусственными). Рокетмэн даже навещал ее в больнице, сидел на краю ее кровати и болтал с ней. Это было в те времена, когда Элтон был женат на Ренате Блауэл, и Рената время от времени звонила Тэнс. (Как только она выписалась из больницы, Тэнс отправилась на вечеринку, которую Элтон устроил в Чорливуде; она даже заранее позвонила доктору Митчеллу, чтобы узнать, можно ли ей выпить бокал шампанского. Он ей разрешил.) И всю ее оставшуюся жизнь, Элтон всегда спрашивал о ней всякий раз, когда я его видел; какой замечательный парень.
И помимо Кейли, Стива, ее семьи и друзей, таких как Элтон Джон, был еще один человек, который помог Тэнс больше, чем я думаю, он когда-либо догадывался:
Время от времени заходил мой любимый доктор Митчелл… Он всегда был таким честным со мной и искренним, но с того момента, как я встретила его, в моем сердце всегда было место для него; и все еще есть. Он самый умный человек, которого я когда-либо встречала. Даже сейчас, когда я вижу его, мне нужно, чтобы он заверил меня, что он никогда не покинет больницу Харфилд. Я всегда думаю, что в тот день, когда он уйдет, умру и я. Он мне нужен.
После смерти Тэнс я поговорил с доктором Эндрю Митчеллом, чтобы поблагодарить его за все и рассказать, что Тэнс о нем думала. Я сказал: «Она так высоко отзывалась о вас — вы были ее рыцарем в сверкающих доспехах». Когда я сказал ему об этом он был в шоке; вот насколько великий и самоотверженный этот парень. Он настоящий, настоящий спаситель, а он и не подозревал об этом.
А потом наступил понедельник, 1 июня 1987 года — ровно через две недели после пересадки сердца Тэнс:
Наконец этот день настал. Я услышала слова: «Таня, ты не хотела бы вернуться домой?» Что за чувство. Если бы я все еще могла делать сальто назад, я бы сотню их накрутила. Поездка была чудесной: солнце, зеленая трава, запах лета, лошади, овцы и коровы в полях, голубое небо, белые облака. Моя челюсть болела от улыбки, когда я вернулась домой к маме.
Самым лучшим в жизни должен быть дом твоей мамы, дом, в котором ты провела все свое детство, самое счастливое время. [Мое детство было] очень особенным временем, и хотя я уехала оттуда, оно оставалось в моей собственной шкатулке памяти. Я все плакала от счастья. Я никогда не думала, что снова увижу Гаддесден-Кресент, мое любимое место во всем мире. Мои корни.
В кроватке ее ждал новорожденный ребенок.
Лежащая в своей кроватке Кейли одарила меня своим теплым сиянием. Ее красота продолжала шокировать меня. Ее кожа была как шелк.
К этому времени она уже была вполне светловолосой. Ей было десять недель. Моя собственная идеальная дочь.