Страница 12 из 91
Это было время, когда я либо должен был подписать настоящие ученические формы в клубе, либо со мной было покончено. Я думал, что у меня есть шанс, но Том Уолли и Берти Ми вызвали меня, чтобы сказать, что они меня отпускают. Одна из озвученных ими причин заключалась в том, что я был недостаточно большим — в то время «Уотфорд» казался одержимым размером своих игроков, и по какой-то причине они думали, что я слишком мал — что довольно забавно, учитывая, как сложилась моя карьера хорошо сложенного Мистера Крутыша. Но в то время они были непреклонны.
Но это было еще не самое худшее. Нет, то, что сказал мне Ми, ранило меня до глубины души. Трудно услышать ужасные новости от кого бы то ни было, но особенно от легенды — и тем более потому, что он действительно не мог знать, насколько он был неправ и насколько он не понимал, через что мне пришлось пройти.
«Ты относишься к жизни как к шутке», — сказал Ми. Он также сказал, что, возможно, «Шпоры» или «Ковентри» заинтересовались бы мной, но его комментарий о моем отношении к жизни как к шутке по-настоящему причинил мне боль и закрыл меня навсегда. Он, наверное, не мог знать, что я переживаю дома, но реальность такова, что жизнь не была шуткой, это уж точно.
Я не ненавижу Берти Ми, но я думаю, что это хороший урок того, чтобы быть осторожным в том, что ты говоришь людям, особенно молодым. Ты никогда не можешь знать, через что кто проходит. Я много узнал об этом с тех пор, как умерла Тэнс. Если это выглядит так, как будто кто-то считает, что жизнь слишком похожа на шутку, скорее всего, в глубине души происходит что-то еще.
Примерно в то же время, хотя, слава богу, в другом месте происходило нечто забавное — отец Тани, Лу, был где-то в Уотфорде, бил палкой по члену осла.
Случилось так, что осел — полевой товарищ Персефоны — проникся к лошади симпатией и при любой возможности пытался любовно взобраться на нее, несмотря на разницу в размерах и, давайте будем честными, в видах. Очевидно, осел жаждал подарить миру еще одного мула — все отчеты свидетельствуют об этом, и здесь я цитирую маму Тэнс, Морин: «Его штука висела до самой земли; это было шокирующе». Похоже, у Персефоны подобного в планах не было. Шейн добавляет к воспоминаниям запоминающуюся фразу: «Моему отцу, — говорит Шейн, — приходилось регулярно бить палкой по кранику осла».
«Опять этот чертов осел», — говорил Лу. В конце концов Персефона приобрела законный опыт и прогнала его, но не раньше, чем осел откусил кусок от спины Персефоны. Что-то должно было произойти, и головой Таня в любом случае уже переключилась на другие вещи, как это обычно бывает в умах 16-летних, и Персефону продали.
Гаддесден-Кресент уже никогда не будет прежним. И я думаю, что осел тоже так и не оправился от этого.
Что касается меня? Со мною тоже было покончено; в течение следующих трех лет я всерьез не играл в футбол. На моей стороне никого не было; моему отцу пришлось продать дом, который он построил для нас в Вудленде, чтобы заплатить маме, и у него были новые отношения; мама жила в доме престарелых, где она работала, и у нее тоже был кто-то новый. Я видел ее время от времени, но я это ненавидел; это казалось неправильным, и папа тогда тоже сильно злился на нее, что на какое-то время настроило меня против нее. Похоже, для меня ни в чьей жизни не осталось места; у каждого из них было свое дерьмо, с которым нужно было разбираться. И мальчиковая команда «Уотфорда» отпустила меня — ну и что, так ведь?
Я все еще жил с отцом, но проводил много времени с местным егерем Нилом Робинсоном и его «женой» Андреа. (На самом деле папа нанял их для работы на своей земле — он руководил местным угодьем — на старомодном условии, что они поженятся, что было довольно забавно, учитывая, что сам-то отец разводился. Нил и Андреа надели кольца на собеседование, но любому, у кого была хоть капля мозгов, было ясно, что они ни за что не поженятся, хотя в конце концов они-таки улизнули, чтобы пожениться, и никто ничего не узнал.) Но папа начал ревновать, что я провожу много времени с Нилом — я думаю, он чувствовал, что Нил заботится обо мне так, как он не мог, и был прав — Нил был мне как отец, когда мне это было нужно. Со своей стороны, я немного подыгрывал папе; Я был дерзким, так как знал, что это его задевает, и, честно говоря, в глубине души мне было так больно от всего, что не думаю, что мне было хоть какое-то дело до того, расстрою ли я его.
В конце концов, папа и Нил сильно повздорили по поводу этой ситуации. Я, как всегда, встал на сторону Нила, и на этом все могло бы закончиться... но папа еще не закончил. Он прямо там и тогда отвел руку для удара и бахнул меня правой рукой, стоя на пороге нашего дома, вышвырнув меня через раздвижную дверь обратно в дом.
Это был первый раз, когда он ударил меня с тех пор, как я украл те деньги, когда мне было семь, но сейчас все было иначе. Мне было 16. «Уотфорд» отпустил меня. Я бросил школу, не сдав ни одного экзамена, и выбор был либо жить на пособие по безработице, либо выполнять тяжелую работу. Мои родители разошлись, в этом мире я чувствовал себя одиноким, и мой отец только что ударил меня прямо по лицу. Поэтому я просто вошел в наш дом, моя щека все еще горела, положил свои вещи в черные мусорные мешки — мои записи, мои медали и кое-какую одежду — и ушел.
Нил и Андреа приютили меня на некоторое время, пока не устроили на работу на кухню в Брэдфилдском колледже близ Пэнгборна, в Чилтернах. Я был мойщиком посуды; наверное, это звучит как ад, но все было не так уж плохо. У меня была своя комната с односпальной кроватью, хотя она находилась над кухней, так что все там провоняло стряпней. Как мойщик кастрюль, я работал с семи до семи, каждый день. Брэдфилд — шикарная школа-интернат, но, по крайней мере, у меня было свободное время днем, после чего я должен был вернуться и подготовиться к ужину. Я быстро научился никогда не опаздывать на работу, потому что кастрюли обычно поднимались до потолка, если я хорошенечко за них не брался. Я полагаю, что ел нормально — тащил то, что оставалось от мальчиков. А что это были мальчики! Колледж известен тем, что ставил греческие пьесы — на греческом языке — и проводил летом курс о том, как улучшить свой благовест. Интересно, что бы они подумали, если бы узнали, что Винни Джонс, парень, который схватил Газзу за яйца, раньше работал там, чистил их кастрюли и сковородки.
Излишне говорить, что я продержался там всего год. Честно говоря, я удивлен, что продержался так долго. Греческий и колокольный звон? Как скажете.