Страница 8 из 47
Сэр Фрэнсис Кромарти <…> охотно рассказал бы много интересного об обычаях, истории и государственном устройстве Индии, если бы Филеас Фогг был человеком, которого такие вещи интересуют. Но наш джентльмен ни о чем не расспрашивал. Филеас Фогг не путешествовал — он описывал окружность. То было весомое тело, пробегавшее по орбите вокруг земного шара, следуя законам точной механики. В эту минуту мистер Фогг как раз подсчитывал в уме количество часов, протекших со времени его отъезда из Лондона, и, несомненно, стал бы потирать от удовольствия руки, если бы подобное бесполезное движение было свойственно его натуре.
Действительно, мы в данном случае имеем дело с крайним случаем не-путешествования, поскольку задача Фогга — провести минимум времени в каждой точке пространства, которое он пересекает: даже кратчайший осмотр местности мог бы привести к проигрышу пари, которое он заключил, а малейшая задержка шла вразрез с его характером.
Надо сказать, что возможность совершить «математическое путешествие», не останавливаясь ни на минуту ни в одной точке пространства, по ходу всей книги подвергается сомнению: взять хотя бы тот факт, что своей победой Фогг обязан лишь математической ошибке в расчетах на один день. На самом деле можно с таким же успехом сказать, что он не выиграл пари, а проиграл, ведь он потратил на реализацию своего плана восемьдесят один день.
Проигрыш Фогга также в том, что хотя он старается, в полном соответствии со своим характером, действовать как машина, — но над ним то и дело берут верх всякие субъективные механизмы. Начиная с того момента, когда он, о чем мы расскажем дальше, решает отклониться от намеченного маршрута, Фоггу ни на одном этапе не удается исключить все субъективные обстоятельства и вести себя как автомат.
И все же здесь, по крайней мере в идеале, мы имеем дело с последовательно реализуемым намерением подвергать себя в путешествии минимальному риску (даже если стремительность перемещения не защитила Фогга от разного рода опасностей), — но при этом герой не лишается возможности сформировать некоторое представление о краях, через которые следует.
То, что Филеас Фогг проносился по разным странам с максимально возможной скоростью, на самом деле, как следует из текста, вовсе не мешало ему иметь довольно точные сведения о краях, которых он не осматривал. Несмотря на свой стиль передвижения, при необходимости он демонстрирует энциклопедические познания в географии, которыми охотно делится с другими, и все это при том, что он, по-видимому, никогда в жизни не путешествовал:
Путешествовал ли он? Весьма возможно, ибо никто лучше его не знал карты земного шара. Не было такого пункта, даже весьма отдаленного, о котором он не имел бы самых точных сведений. Не раз удавалось ему с помощью нескольких кратких, но ясных замечаний разрешать бесконечные споры, которые велись в клубе по поводу пропавших или заблудившихся путешественников. Он указывал наиболее вероятный исход дела, и развитие последующих событий неизменно подтверждало его предположения, словно Филеас Фогг был одарен способностью ясновидения. Казалось, этот человек успел побывать всюду, во всяком случае — мысленно.
Впрочем, в случаях, когда он оказывается, так сказать, «на местности», Фогг демонстрирует тонкое понимание культурных контекстов и того, как именно следует себя вести в той или иной ситуации.
Например, так происходит, когда они едут через Индию[15], где он, не раздумывая, отступает от намеченного плана, чтобы спасти молодую индианку, которую фанатики собирались сжечь на костре после смерти ее мужа:
— А что, если мы спасем эту женщину?
— Спасти эту женщину, мистер Фогг! — вскричал бригадный генерал.
— У меня в запасе еще двенадцать часов. Я могу ими пожертвовать.
— А ведь вы, оказывается, человек с сердцем! — заметил генерал.
— Иногда, — просто ответил Филеас Фогг. — Когда у меня есть время.
Это ироническое высказывание не должно сбивать нас с толку: во время своего скоростного передвижения вокруг земного шара Фогг сохраняет критический взгляд на события, который совсем не всегда присущ иностранцам, обосновавшимся в чужих краях и настроенным на то, чтобы понять, а то и принять за правило местные законы. Фогг же оказывается вполне в состоянии, попав в сложную ситуацию, отреагировать на возникшую проблему, руководствуясь универсальной способностью к суждению — которую Кант из своего Кёнигсберга мог бы только одобрить, — и выбрать нужную линию поведения.
Важно заметить, что из всех присутствовавших при этой сцене, в том числе и европейцев, у одного только Фогга, лишь в теории знакомого с обычаями края, по которому он проезжает, — а может быть, именно потому, что дистанция позволяет ему сохранять беспристрастность, — возникает естественная для нормального человека реакция, то есть желание, не вдаваясь ни в какие культурные различия, спасти молодую женщину от смерти.
Правомерно ли будет прибегнуть к смелому сравнению и сказать, что Филеас Фогг так же стремительно окидывает взглядом незнакомые места, как торопливый читатель окидывает взглядом книгу, пролистывая ее? Выражения «пробежаться по городу», «пробежать глазами книгу» заставляют нас задуматься о том, что общего между пролистыванием книги и поверхностным знакомством с местностью.
То, что образ пробежки часто используется и в том и в другом контексте, не должно обманывать читателя, как и сама идея быстрого преодоления какого-то из двух пространств, поскольку смысл образа в двух этих случаях будет существенно различаться.
Когда человек говорит, что он «пробежал книгу глазами», это чаще всего воспринимается как пренебрежение к ней, как неполноценный способ знакомства по сравнению с чтением от корки до корки, которое уж точно свидетельствует о том, что мы воздали книге должное. «Просмотреть книгу», «пробежать глазами* — предполагает иллюзию всеохватности, которая подспудно противопоставляется полному прочтению текста, от первой до последней строчки, без единого пропуска.