Страница 20 из 47
Прежде всего, это воображаемые края в том смысле, что воображение исследовательницы-антрополога и ее собеседниц преобразует реальность в последовательность фантазий, одновременно и личных, и коллективных. В этом смысле «воображаемые края», описанные Маргарет Мид, представляют собой противоположность «реальным краям», которые, правда, не очень-то и возможно описать, вопреки уверенности Дерека Фримэна, чей труд, в свою очередь, стал объектом для критики[40].
Но «воображаемые края» могут наполняться также и другим смыслом, которым мы обязаны Дж. М. Барри, автору Питера Пэна: он придумал остров Нет-и-не-будет, где все безупречно, — страну, куда можно попасть в мечтах или прилететь. Этот остров — печальный отпечаток страны детства, откуда каждый из нас однажды, к своему горю, был изгнан, страны, которую мы всегда идеализируем, ведь ее тоже «нет-и-не-будет».
Острова Самоа, такие, какими их выдумали Маргарет Мид и ее собеседницы, — царство счастливой сексуальности, не приводящей ни к каким конфликтам, где все население беспечно предается любви, — явно напоминают остров, куда улетает Питер Пэн, чтобы не стать взрослым. В образе этих островов воплотилась аллегория утраченного детства, чудесным образом защищенного от жестокости взрослого мира. И понятно, что подобное описание архипелага Самоа вызвало такой успех в мире, ведь оно соответствовало ожиданиям, которые будят в нас неизвестные края, — и надежде обрести то фантастическое место, где мы были счастливы и куда так долго не могли вернуться. И независимо от того, было ли это описание правдивым, оно ценно уже тем, что напомнило нам, как трудно попасть в какое-то новое место и не начать сразу проецировать на него собственные фантазии, пронизанные грезами о сексуальной идиллии.
Но стоит ли осуждать Маргарет Мид за то, что этот образ воображаемого края, которым грезил весь мир, настолько захватил умы? В подтексте дискуссии Маргарет Мид и Дерека Фримэна стоит одно из важнейших понятий антропологии и социологии, понятие участвующего (или включенного) наблюдения.
Этот метод возник в США в тридцатые годы и пропагандировался социологами Чикагской школы и учеными, близкими к этому течению, такими, как Уильям Фут Уайт; он с огромным успехом применялся в нескольких гуманитарных дисциплинах и воспринимался как основополагающее звено и необходимое условие научной деятельности как таковой. С точки зрения теоретиков включенного наблюдения, ученый должен не только быть как можно ближе к объектам своего исследования, но и присоединиться к ним хотя бы на время, то есть участвовать в их занятиях. Недостаточно просто наблюдать за ними, даже с близкого расстояния, самому ученому необходимо поставить себя в такие условия, чтобы почувствовать, что переживает тот человек или группа людей, которую он планирует описать.
Именно под влиянием принципа включенного наблюдения социологи будут наниматься на заводы, участвовать в уличных демонстрациях и даже внедряться в преступные сообщества, в убеждении, что непосредственная близость к объекту изучения позволяет лучше его понять. Я же в этой книге защищаю метод «охвата взглядом», и он, наоборот, подчеркивает преимущества, которые дает дистанция между наблюдающим и объектом.
Собственно, эта самая идея включенного наблюдения, пришедшая из социологии, и привела к тому, что антропологи надолго обосновывались в тех обществах, обычаи которых они решили изучить и жизнь которых в результате разделяли, в уверенности, что, только став единым целым с объектом своих исследований, они смогут описать его максимально точно.
Трудно оценить ущерб, который причинил научным исследованиям метод включенного наблюдения, основанный, заметим, на трех заблуждениях, — и задача нашей книги состоит в том, чтобы их развеять.
Первое из этих заблуждений — наивная идея, что нужно быть «внутри», чтобы увидеть и понять. Физическое присутствие во многих случаях невозможно (как, например, изучать битву при Ватерлоо?), и, кроме того, совершенно очевидно, что увидеть что-либо можно при помощи разума, а не только глаз, и от физического присутствия нет никакого толку, потому что оно не является важным элементом ни понимания, ни даже наблюдения.
Второе заблуждение — непонимание того, что присутствие ученого в поле его исследований радикально меняет это поле. У Жоржа Перека в романе «Жизнь способ употребления» фигурирует антрополог, который идет по следам племени оранг-кубу и задается вопросом о таинственных причинах их бесконечных перемещений, пока не понимает, что все дело в его собственном присутствии и что племя просто пытается уйти от его преследования.
Третье заблуждение — непонимание всех практических возможностей воображения и литературы как таковой, двух главных составляющих знания, к которым, по счастью, привлекли наше внимание Марко Поло и Шатобриан, да и многие другие авторы, показав, что преимущества перемещения в пространстве не очевидны.
На самом деле не стоит преуменьшать пользу, которую принесла науке антропологическая басня, созданная Маргарет Мид и ее находчивыми собеседницами. Ее книга о нравах жителей Самоа стимулировала в США и в других странах дискуссию о воспитании подростков и показала на вымышленном, но наглядном примере минусы этого воспитания. И в этом смысле роман Маргарет Мид о Самоа — весьма полезная фантастика.
А кроме того, даже если предположить вслед за Дереком Фримэном, что Маргарет Мид дала своим собеседницам себя обмануть, она все же смогла точно уловить одну истинную составляющую их слов и их истории. Подобно тому, как в психоанализе фантазии считаются важной частью истинного знания о человеке, фантазии, записанные ею со слов юных собеседниц, тоже имели смысл, к которому у нее хватило мудрости прислушаться.
Памятуя о вреде, который наносит метод включенного наблюдения, наша книга ставит себе целью пропагандировать принцип, который я предлагаю называть «наблюдением на расстоянии», — тот самый, что практиковали Марко Поло или Филеас Фогг.