Страница 15 из 47
Мишель де Ягер посвятил целую книгу, которую он назвал «Блестящий обманщик», фальсификациям, содержащимся в описании первой части этого путешествия, то есть в рассказе о пребывании Шатобриана в Греции[26]. Он восстанавливает по этапам маршрут писателя и благодушно перечисляет его многочисленные выдумки, восхищаясь его способностью преобразовывать реальную жизнь в литературу, что не мешает исследователю кропотливо изучить все вольности, допущенные Шатобрианом в отношении географических реалий. Иногда речь идет о простом преувеличении: например, Шатобриан дает понять, что это он первым нашел развалины Спарты, хотя жители окрестностей Мистры издавна знали, где они расположены. Или когда, обнаружив, что от города осталось лишь несколько камней, он решает восстановить все его расположение, опираясь лишь на собственные домыслы.
В других случаях Шатобриан с легкостью смещает временные рамки своего путешествия: так происходит с Афинами, где он провел всего несколько дней, и ему не хочется показывать, что он лишь мельком осмотрел главные памятники греческой культуры, ведь в рассказе о серьезном путешествии довольно трудно признаться в том, что автор просто не уделил им внимания.
Бывает, что, как и в книге о странствии по югу Соединенных Штатов, Шатобриан полностью выдумывает свои поездки и встречи. Особенно это касается описаний таких городов, как Коринф, Мегары или Элевсин, где он, если ориентироваться не на его «фантастическую хронологию»[27], а на даты, указанные и сопоставленные между собой разными свидетелями его путешествий, просто не мог побывать.
Но, как и в рассказе о путешествии в Соединенные Штаты, то, что Шатобриан не бывал в каком-то месте, нисколько не мешает ему дать скрупулезное и красочное его описание, такое, например, как эта панорама города Коринфа:
Уже от подножия Акрокоринфа открывается чарующий вид. Деревенские дома, довольно большие и ухоженные, рассеяны группами по равнине в окружении тутовых и апельсинных деревьев и кипарисов, а благодаря виноградникам, главному богатству этих краев, вся местность так и дышит свежестью и плодородием. Здесь виноград не обвивает деревья гирляндами, как в Италии, но его и не выращивают невысокими кустиками, как в окрестностях Парижа. Каждая лоза стоит, словно отдельный зеленый букет, а к осени вокруг нее повисают хрустальные грозди. Вершины Парнаса и Геликона, залив Лепанто, напоминающий великолепный канал, и гора Оней, поросшая миртом, образуют горизонт этого пейзажа на севере и на востоке, а горы Арголиды и Сикионии встают на юге и на западе. А вот от памятников Коринфа ничего не осталось[28].
Вид Коринфа, который открывается взгляду читателя, в высшей степени живописен, хотя, чтобы оценить его по достоинству, хорошо было бы перенестись на несколько веков, а то и тысячелетий, в будущее — когда время уже завершит свой разрушительный труд: ведь любой турист, доехавший до Коринфа, еще и сегодня, вопреки тому, что утверждает в последней фразе Шатобриан, может полюбоваться великолепным археологическим музеем и заповедником.
Шатобриан с такой легкостью создает фиктивные описания мест, где он никогда не бывал, потому, что он, как и его предшественники, при рассказе о своих странствиях опирается на многочисленные прочитанные книги, которые формируют его восприятие этих краев или их образ в его воображении и встают между ним и реальным миром. На его встречах с дальними краями лежит глубокий отпечаток интертекстуальности: во-первых, они одновременно являются и встречей с книгами, а во-вторых, именно к помощи книг он прибегает, как только в очередной раз оказывается в сложном положении[29].
Интертекстуальные отсылки в трудах Шатобриана можно разделить на три вида. Прежде всего, это рассказы о путешествиях, из которых писатель черпает сведения, необходимые для повествования о своем не-путешествии. Шатобриан то и дело опирается на свидетельства, оставленные людьми, которые на самом деле побывали в тех местах, куда ему не хватило времени добраться. Так, он пересекает Грецию с оглядкой на прославленных авторов и ссылается на них: может, чтобы лучше увидеть край, который он осматривает, а может — чтобы было чем подменить свою собственную книгу, если он не попал в какое-то место, которое он тем не менее вынуждает себя описывать.
Между прочим, Шатобриан с удовольствием прибегает к прямым или завуалированным заимствованиям у великих: авторов Античности и гуманистов, причем эти источники не обязательно должны быть напрямую связаны с теми краями, где он проезжает, достаточно, чтобы они сочетались с мыслями, которые занимают Шатобриана в этот момент, и чтобы они добавляли что-то к его размышлениям. Как пишет Жан-Клод Берше о его путешествии в Грецию: «Конечно, в Спарте, Коринфе и Саламине нет ничего особенно выдающегося, зато именно там Шатобриан ведет беседу с Леонидом, святым Павлом и Фемистоклом».
Но существует еще и третий тип ситуаций, существенно отличающийся от остальных, когда Шатобриан цитирует свои собственные тексты. Эти повторы, которые чаше относятся к путешествию в Америку, чем к поездке на Восток, связаны с тем, что писатель обращается к одним и тем же путешествиям в нескольких книгах, написанных в разные моменты жизни, и поэтому ему приходится цитировать самого себя, впрочем, иногда с существенными изменениями.
Такие автореференции очень интересны для читателя, потому что благодаря им мы видим, как с течением времени облик конкретных мест, и так уже порядком измененный во время их первого облачения в текстовую сущность, все больше отдаляется от реальности и начинает подчиняться уже только литературным законам, которые безразличны к требованиям места и времени.
Шатобриан, похоже, вообще не придает никакого значения подобным изменениям отдельных деталей. Интертекстуальность здесь работает так же, как при взгляде на город с высоты, — ведь именно так он осматривает места, по которым проезжает, — и этот подход сродни тому приему, который я, вслед за Музилем, назвал «охватить взглядом».
Аврамиотти, показывавший Шатобриану некоторые греческие достопримечательности (его цитирует в своей книге Мишель Ягер), так пересказывает одну из их бесед, когда они смотрели на город Аргос: