Страница 14 из 47
Глава IV Места, которые мы забыли
В этой главе мы увидим, при помощи Шатобриана, что один и тот же остров от текста к тексту может перемещаться на тысячи километров
Рассказы Марко Поло, посвященные его путешествию, долгое время считались достоверными. Не вызывало сомнений и то, что они представляют большой научный интерес, поскольку сообщают новую информацию о странах, про которые тогда ничего не было известно. А вот с произведениями Шатобриана все обстоит иначе: они вызывают у историков литературы много вопросов.
Вопросы эти возникли сразу, как только стали проверять, насколько правдоподобны его рассказы, и писатель быстро приобрел репутацию путешественника-домоседа, которого ценили больше за совершенство стиля и поэтическую мощь его произведений, а не за точность географических описаний и строгость хронологии.
Среди шатобриановских детальных описаний путешествий есть два текста, вызывающие у критиков особенные приливы остроумия. Первый из них, наиболее известный, посвящен путешествию в Северную Америку[22], которое он совершает — а по сути, конечно, не совершает — в 1791 году; об этом путешествии он рассказывает очень много и неустанно возвращается к нему в своих книгах.
До сегодняшнего дня нам все еще сложно точно установить этапы путешествия Шатобриана. Считается, что он сел на корабль в Сен-Мало 8 апреля 1791 года и прибыл в Балтимор 10 июля. Дальше он поплыл вверх по Гудзону в направлении Ниагарского водопада, где повредил руку, и ему пришлось провести в этих местах месяц.
Но даже этот эпизод вызывает сомнения: остается невыясненным, действительно ли Шатобриан добрался до водопада, приблизиться к которому в то время было совсем не просто — требовалось преодолеть и опасности, таившиеся в дикой природе, и враждебность местных жителей.
Но даже если он добрался до водопада, совершенно не ясно, как проходило его путешествие дальше. Сам Шатобриан сообщает, что уехал оттуда в начале сентября, а, узнав об аресте Людовика XVI в Варение, отбыл из Америки 10 декабря. Невероятно, чтобы ему удалось за такое короткое время добраться до Питтсбурга и тем более до Миссисипи и Флориды[23]. И следовательно, описания этих краев, оставленные, в частности, в «Замогильных записках», по всей видимости, полностью вымышлены.
Рэймон Лебег в статье о путешествии Шатобриана в Америку[24] скрупулезно сопоставляет разные документальные источники и вслед за многочисленными критиками, одним из которых был Сент-Бёв, приходит к заключению, что вся вторая половина этого путешествия — где писатель спускается по течению Огайо, знакомится с Миссисипи, посещает Флориду, а затем возвращается в Нью-Йорк, — вся эта часть повествования, привлекающая внимание виртуозностью описаний и важностью сообщаемых географических сведений, представляет собой чистой воды фантастику.
Этот вывод автора статьи основан в первую очередь на странной композиции «Путешествия в Америку». В этой книге Шатобриан довольно скупо снабжает нас сведениями о местах, по которым проезжает, и о ключевых датах этого странствия, предпочитая им весьма общие размышления научного и политического характера; кроме того, критик обращает внимание на многочисленные противоречия между разными вариантами этого текста и на отдельные неправдоподобные детали.
Тем не менее самому Шатобриану совершенно не мешает то, что он не бывал в тех местах, о которых рассказывает: с какой уверенностью и вниманием к мельчайшим подробностям он их описывает, можно себе представить, например, по такому пассажу, посвященному Флориде:
Однажды мы отправились ловить рыбу. Солнце клонилось к закату. На переднем плане росли сассафрасы, тюльпанные деревья, катальпы и дубы, ветви которых поросли клубами белого мха. За ними высилось красивейшее из деревьев — папайя, подобная стилю из чеканного серебра, увенчанному коринфской урной. На заднем плане громоздились бальзамический тополь, магнолия и ликидамбар.
Солнце садилось за этой завесой: луч, проскользнувший сквозь кроны высокого дерева, сверкал в оправе темной листвы, словно карбункул; свет, струящийся между стволами и ветвями, рисовал на дерне удлиняющиеся колонны и переменчивые арабески теней. Внизу росли кусты сирени и азалии, вились лианы, увенчанные гигантскими шапками цветов; наверху сияли облака: одни были недвижны, как горные отроги или старинные башни, другие плыли, словно розовая дымка или мотки шелка[25].
Подобная живость описания характеризует и другой отрывок, расположенный в тексте чуть дальше, по которому можно было бы предположить, что рассказ ведется по горячим следам, если бы автор не оставил для наблюдательного читателя скромного намека на некоторые проблемы с памятью:
Покинутый моими подругами, я отдыхал на лесной опушке, сидя в полумраке, под густой, глянцевой от солнца листвой. Светящиеся мошки мерцали среди траурно-темных кустов и исчезали, попав в полосу лунного сияния. Было слышно, как набегают и отступают волны, как резвятся золотые рыбки, как кричит порою нырок. Я неотрывно смотрел на воду, постепенно мною овладела дремота, знакомая людям, чья жизнь проходит в скитаньях: я утратил все воспоминания…
Заметим, что, по утверждению биографов Шатобриана, вымысел не ограничивается тем, что автор не бывал в тех местах, которые описывает: некоторые самые знаменательные для его повествования встречи тоже оказались плодом писательской фантазии. Например, диалоги с Вашингтоном, по всей вероятности, выдуманы, так же как и любовные истории с индианками из Флориды — впрочем, сами они тоже, очевидно, родились в его богатом воображении.
Второе путешествие Шатобриана, которое тоже вызывает вопросы у биографов, — это путешествие на Ближний Восток, предпринятое им в 1806 году, о котором он подробно рассказывает в «Путешествии из Парижа в Иерусалим».