Страница 16 из 47
И на следующий день, попав в крепость, он сказал мне, что никогда не видел панорамы более величественной, чем вид, открывающийся с этой возвышенности. Я ответил, что вид с такой высоты может удовлетворить лишь полководцев, которые делают смотр своим войскам, или художников, которые пишут пейзажи, а ученый в своих путешествиях интересуется каждым камнем, каждой надписью и стремится сопоставить то, что пишут другие, со своими собственными наблюдениями. Он ответил мне, что природа не сотворила его для таких ничтожных занятий и что ему достаточно взгляда с высоты, чтобы немедленно пробудились в памяти приятные образы из мифов и реальной истории. И этот ответ вполне соответствовал истине, потому что, витая над вершинами Олимпа и Пинд, он располагает города, храмы и постройки по собственной прихоти[30].
Аврамиотти, решив еще раз попытать счастья, уговаривает Шатобриана хотя бы ненадолго спуститься с этой возвышенности в город:
Я посоветовал нашему путешественнику пойти осмотреть театр.
— Я его видел, когда приехал в Аргос.
— А вы заметили сидения, выдолбленные в скале, греческий фундамент и надстройку римского периода?
— Я не стал отклоняться от своего маршрута, чтобы останавливаться на таких мелочах; мне достаточно посмотреть на все вместе.
Комментируя реакцию сопровождавших Шатобриана местных жителей на этот отказ «размениваться на мелочи», Жан-Клод Берше в своем предисловии к «Путешествию из Парижа в Иерусалим» пишет:
Для людей, подобных Аврамиотти или даже Фовелю, приезд Шатобриана был целым событием. Они заранее радовались возможности показать свои родные места такому интересному гостю, познакомить его со своими изысканиями, представить ему открытия, которые они сделали. А он не уделял всему этому внимания. В противоположность скрупулезным наблюдениям этих местных знатоков, он утверждался в своем праве на дистанцированный взгляд или, скорее, обзор с высоты птичьего полета, что позволяло ему составить одновременно индивидуальное и всеохватное представление.
Этот настрой на видение всей перспективы сразу, на панорамический обзор, близкий к взглядам Филеаса Фогга, занимает принципиальное место в шатобриановской концепции творчества. Ее суть в том, что не стоит останавливаться ни на деталях, ни на географических реалиях, главная задача — найти то, что поможет вписать изображаемое место в более широкий контекст, доступ к которому может дать только литература через присущий ей дар преображения.
Такой способ путешествовать, конечно, естественным образом приводит к проблемам с памятью, которые должны возникнуть, когда какое-то время спустя возникает необходимость вспомнить некоторые детали достаточно точно. Пример Шатобриана и его многократных описаний одних и тех же путешествий отлично показывает, как забывчивость видоизменяет подобные рассказы о дальних краях, даже в тех случаях, когда рассказчик там действительно побывал.
Процесс забывания накладывает существенный отпечаток на автобиографические тексты Шатобриана еще и потому, что если первые описания путешествия в Америку близки по времени к самой поездке, то в «Замогильных записках» рассказ ведется уже несколько десятилетий спустя и, следовательно, несет на себе отпечаток прошедших лет.
Работа забвения — если можно так обозначить то, что происходит, — иногда приводит к удивительным результатам, например, к существенным переменам в географии описываемых мест. Так происходит с островом, который в «Замогильных записках» Шатобриан размещает на реке Огайо:
Нас подгонял свежий ветер. Река, разбухшая благодаря сотне притоков, терялась то в открывавшихся перед нами озерах, то в лесах. Посреди озер виднелись острова. Мы взяли курс на один из самых больших: мы пристали к нему в восемь утра.
Рассказ об этом острове подталкивает Шатобриана к созданию подробного и поэтичного описания, характерного для его писательской манеры и призванного подтвердить, что он действительно побывал в тех местах:
Я пересек луг, усеянный крестовником с желтыми цветами, мальвами с розовыми верхушками и обелариями с пурпурными султанами.
В центре острова находились развалины индейского строения, которые становятся для нашего путешественника отправной точкой в размышлениях, тоже весьма для него характерных, — о народах, исчезнувших с лица земли, и о течении времени:
Взгляд мой поразили развалины индейской постройки. Контраст этих развалин с юной природой, этот след человеческих деяний в пустыне приводил в содрогание. Какой народ населял этот остров? Как он назывался, к какой принадлежал расе, когда исчез с лица земли? Жил ли он на свете в те времена, когда мир, укрывавший его, оставался неведом трем другим континентам? Быть может, этот безмолвный народ был современником иных великих наций, в свою очередь погрузившихся в безмолвие.
Пребывание на этом острове, осмотр самых отдаленных его уголков позволяют поэту и возноситься мыслью на уровень общечеловеческой истории, и размышлять о своей собственной судьбе:
Ручей был убран гирляндами дионей; вокруг гудели мириады поденок. В воздухе порхали колибри и бабочки, чей переливчатый наряд спорил своим блеском с пестротой цветника. Во время моих прогулок и наблюдений я часто поражался собственной суетности. Как? Революция, уже давшая мне ощутить свой гнет и изгнавшая меня в леса, не вдохновляет меня на мысли более серьезные? Как! Отечество мое переживает серьезные испытания, а я живописую растения, стрекоз и цветы? Человеческая личность — мерило ничтожности крупных событий.