Наизнанку

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Деметра» бросила якорь посреди лагуны, примерно в миле к востоку от мыса, и спустила на воду две лодки. С одобрения капитана — и поскольку этим утром никто из матросов не нуждался в моем внимании — я неуклюже спустился по канатам (мое снаряжение было спущено заранее) на борт катера, более крупного из экспедиционных судов. И катер, и меньшая шлюпка были прочными, выкрашенными в белый цвет судами. На катере находилось десять человек, а на шлюпке — шесть, а также достаточно припасов, чтобы оборудовать лагерь на несколько дней. Катер также нес единственную мачту, но сегодня она не использовалась. На каждом судне были гребцы из мичманов: шестеро на более тяжелом катере и двое на шлюпке. Мортлок был единственным, кого я знал по имени, и он уже был на катере, возился с перевязанной ладонью. Рамос тоже поднялся на борт катера, поскольку на нем было больше всего пороховых бочек и запалов, за которые он отвечал. Остальная часть нашей группы, не занятой греблей, состояла из Мергатройда и Дюпена, по крайней мере, вначале. Но затем среди экипажа «Деметры» возник спор об относительном весе различных вещей, и было решено, что геодезические материалы Дюпена следует переложить в другую лодку для сохранения равновесия. Поскольку Дюпен не стал бы путешествовать без них, даже если бы они оставались на виду в течение всего перехода (и вряд ли кто-то был настолько глуп, чтобы трогать их), было решено, что Дюпен перелезет в другую лодку, а миледи Косайл займет его место на катере.

— Что ж, доктор, — сказала графиня, усаживаясь лицом ко мне на одну из перекладин. — Похоже, месье Дюпену невыносима мысль о том, что нас разлучат.

— Сомневаюсь, что у Дюпена в голове были какие-то другие мысли, кроме как ревностно оберегать свои инструменты. Он похож на школьника, который охраняет свою домашнюю работу от других мальчиков.

— Это правда, что он нашел свое единственное призвание и не потерпит, чтобы кто-то еще посягал на его знания.

— Сомневаюсь, что у кого-то из нас есть хоть малейший интерес к этому.

— Ах, но вы были единственным из нас, кто спросил об этом слове, явно затронув суть его интересов. Кто такой картограф, как не математик с очень узкой специализацией?

— Я имел в виду инверсию, но она выпала, — раздраженно сказал я. — Больше ничего не нужно делать.

— О боже.

— О боже, что?

— Мне придется сообщить месье Дюпену, что доктор в очень плохом настроении.

Я ничего не сказал. Если мой взгляд задерживался на линии ее подбородка на секунду дольше, чем того требовало благоразумие, то я надеялся, что она не заметила ошибку.

И все же она отвлекает меня…

Мергатройд кивнул матросам, чтобы они начинали грести, и сильные, равномерные гребки начали удалять катер и шлюпку от «Деметры». Сквозь холодную воду до нас доносились ворчание и ропот людей в другой лодке, как будто мы шли бок о бок. Я заметил, что Топольский был спокоен: не такой буйный, как обычно. Он сидел, с виду невысокий, с опущенными плечами, похожий на темный мешок с углем, спиной к движению. Что-то в несовершенстве Сооружения пробудило в нем тревожные мысли. Он скорее размышлял, чем хвастался, и когда разговаривал — с Дюпеном, Брукером или с кем-то из нас на другом борту, — то прилагал заметные усилия, чтобы отвести взгляд от того, что нас привлекало.

— Как ваша рана, Лионель Рамос? — бодро спросила графиня, заглядывая мне через плечо.

— Не думаю, что на этот раз она меня убьет.

— На этот раз.

— Простите?

— Вы же не думаете, что на этот раз это вас убьет? Какая странная формулировка. Это то, что мужчины говорят друг другу в Мексике? Возможно, когда старые религии все еще захватывают воображение, нет ничего необычного в том, чтобы говорить о циклах смерти и возрождения?

— Уверяю вас, ничего особенного.

Она переключила свое внимание на меня. — Вам не кажется странным, доктор Коуд, что я высказываюсь в таких выражениях?

— Не все мы лингвисты, графиня. Коронель просто поддерживал дружескую беседу на языке, который не является для него родным. Не будет ли любезностью с вашей стороны не обращать внимания на случайные ошибки, или это выше ваших возможностей?

— Вы и в самом деле проснулись не с той головой, — она склонила голову к моим коробкам с медицинским оборудованием, которые были уложены в лодке и защищены от повреждений множеством веревок и брезента. — Надеюсь, вы все захватили с собой, иначе к вечеру ваше настроение станет еще более невыносимым.

Мы продвигались вперед. Берега лагуны были достаточно далеко, чтобы я не заметил никакого движения, но через несколько минут, оглянувшись назад, увидел, какое расстояние мы преодолели от корабля. На фоне скал и льда «Деметра» выглядела изящной, игрушечной и хрупкой. Как могла такая маленькая вещь поглотить сотню человек, словно кит, и все равно ощущаться опустошенной и часто посещаемой во время тихих вахт?

Постепенно наш курс менял угол между лодкой и кораблем, так что «Деметра», казалось, медленно вращалась, словно на гончарном круге.

— Они очень хорошо починили мачту, — сказал я Мергатройду, желая завязать разговор, который не касался бы миледи.

— Мачту, доктор? — любезно спросил Мергатройд.

Я нахмурился, глядя на него. — Ту, которая сломалась, Генри, во время нашего плавания. Я совершенно уверен, что помню, как она упала на палубу.

Мергатройд принял осторожный, тактичный вид человека, который собирается наставить другого на путь истинный, не нанося оскорблений.

— О, тут и там были небольшие повреждения, вы совершенно правы, но ничего серьезного, без падения мачты. Это действительно очень плохо. Я уверен, что, несмотря на это, было много шума и криков, а если вы находитесь на нижней палубе, это может звучать намного хуже, чем есть на самом деле.

Я собирался ответить, что хорошо помню это, потому что был на палубе во время происшествия. Но какая-то редкостная осторожность заставила меня замолчать.

— Спасибо, Генри. Снова и снова я осознаю, что мне никогда не следует высказывать свое мнение о чем-либо, связанном с устройством корабля, потому что я наверняка выставлю себя дураком.

— Вы занимайтесь костями, доктор, а мы будем довольствоваться парусами и углем, — дружелюбно сказал мне Мергатройд. — И это не глупость, не так ли, мистер Мортлок?