Наизнанку

— Вовсе нет, — поспешно согласился со своим начальником Мортлок. — Корабль — это как совершенно новый мир. Вы можете родиться на корабле и все равно сойдете в могилу, узнав что-то новое. Я расскажу вам, что узнал прошлой ночью! В теле двести шесть костей! Представьте, что вы мертвы, и все эти кости гремят у вас внутри! Не думаю, что я представляю себя мертвым!

Туннель, каменный проход, доспехи: мое собственное отражение обнажает череп.

Быть мертвым само по себе плохо, подумал я. Но есть кое-что похуже.

Ходить с чужими костями внутри себя.

— Мы снова возвращаемся к земной жизни, не так ли, джентльмены? — спросила графиня, как будто была посвящена в самые сокровенные мои мысли.

Она рассеянно сорвала перо со своей шляпы и выбросила его за борт, где слабое течение лагуны вскоре унесло его прочь, одинокого маленького желтого посланца, отправившегося в путь сам по себе.

Лодки с хрустом ударились о каменистую осыпь, окаймлявшую отмели лагуны. Мы высадились на берег, пройдя два фута по холодной воде, пока не оказались на сухой, хотя и скользкой земле, где можно было подвернуть лодыжки. Перед нами возвышался край ближайшей стены, всего лишь прелюдия к возвышающимся волнообразным укреплениям за ней, а между нами и стеной лежали обломки, которые мы заметили с «Деметры». Это действительно был другой пароход, но (как предположил капитан) с колесно-лопастным приводом. Мы смотрели на его правый борт, а левый прижимался вплотную к стене. Затонувшее судно находилось значительно выше береговой линии: на пятьдесят или шестьдесят футов дальше нынешнего уровня воды и на добрых десять футов выше нее, на берегу, покрытом крупной круглой галькой и еще более крупными валунами неправильной формы, часть которых пробила корпус, так что доски были расколоты, раздвинуты на части и в некоторых местах начисто отщеплены. Сквозь щели в досках, которые раскололись или вообще отсутствовали, мы разглядели темные, затхлые трюмы и все полезные товары, которые еще могли лежать в них.

Посередине корпуса находилось гребное колесо правого борта, вернее, его сильно искореженные останки. Полукруглый корпус колеса был почти цел, но основная часть колеса представляла собой груду сломанных спиц и лопастей. Возможно, погода привела к тому, что оно постепенно сгнило и разрушилось, но вместо этого я задался вопросом, продолжало ли колесо вращаться, все еще под действием полной силы пара, когда корабль оказался выброшенным на скалы, а колесо разбилось вдребезги в вихревой оргии саморазрушения.

Как и у «Деметры», у корабля были мачты и паруса, но теперь от них мало что осталось, кроме трех ужасных обрубков, увенчанных провисшими, сломанными поперечными реями, обтянутыми похожими на кожу остатками парусины. Они навели меня на мысль о трех грубо сколоченных крестах, воздвигнутых над какой-то жуткой Голгофой, за которой серым валом возвышалось истерзанное штормами небо. От названия корабля не осталось и следа, даже если бы оно было когда-либо написано на его корпусе.

Сначала мы не подходили к месту крушения. Рамос, Мергатройд и Мортлок выбрали относительно ровное место, где камни были достаточно мелкими, чтобы по ним можно было ходить, и именно здесь мы разбили наш лагерь. На камнях была расстелена парусина, установлены палатки и тенты, вырыты уборные и расставлены столы и стулья для нашего временного удобства. По стандартам комфорта на суше, это было по-спартански, но для большинства из нас это было неизмеримым улучшением жизни на «Деметре». Мужчинам не нужно было спать бок о бок; омовения можно было совершать в некоторой степени уединенно, было место, где можно было свободно бродить, дул легкий ветерок, можно было играть в крикет и футбол, земля не поднималась, не опускалась и не наклонялась при каждом вздохе, чашку кофе можно было поставить на стол и быть уверенным, что она не упадет сама по себе, и над всем остальным царила тишина, нарушаемая только веселыми голосами людей и мягким плеском воды лагуны о берег — движением, слишком слабым, чтобы его можно было назвать волнами. Можно было ожидать, что присутствие затонувшего корабля немного охладит настроение, и, возможно, так оно и было, но это настроение было достаточно приподнятым, чтобы люди все еще пребывали в приятном, игривом настроении, как школьники в первый день освобождения от уроков. В глубине души они понимали, что, какая бы глупость ни постигла этот более ранний корабль, это не могло относиться к более крепкой «Деметре» с ее современными линиями и превосходными двигательными установками.

У меня была отдельная палатка, и это было приятно, но она также должна была служить моим кабинетом, смотровой и даже операционной на случай, если с людьми что-нибудь случится. Пока что все они добрались до берега целыми и невредимыми, за исключением незначительных недугов, о которых я уже знал. Рамос набирался сил день ото дня, но я все равно внимательно наблюдал за ним. Несмотря на то, что он хорошо перенес операцию, вероятно, пройдет много месяцев, прежде чем мы сможем быть полностью уверены, что он вне опасности. Дюпена все еще преследовало истощение, но я мало что мог с этим поделать. Близость к объекту только подогрела его энтузиазм к работе, и едва мы коснулись земли, как он уже носился со своим геодезическим оборудованием, как какой-нибудь сумасшедший натуралист с сачком для ловли бабочек.

Стена, возвышавшаяся над местом крушения, была всего лишь ближайшей из многих и ниже, чем видневшиеся за ней многоярусные бастионы. Но все же она была достаточно высокой, чтобы внушать чувство возвышенности. Зеленая кайма окаймляла ее основание примерно на высоту человеческого роста. Поначалу это озадачило меня, пока я не понял, что это было продолжение приливного окрашивания, которым были отмечены некоторые камни и галька вокруг наших палаток. С некоторым дурным предчувствием я оглянулся на лагуну, гадая, может ли уровень прилива быть таким высоким, что затопит весь наш лагерь. Однако, несомненно, такие люди, как Мергатройд, с их знанием календарей и таблиц, провели бы необходимую оценку риска, прежде чем принимать решение о нашей временной базе.