Страница 5 из 65
— Говорите, я слушаю вас, — спокойно, но одновременно очень настойчиво потребовал майор Щелкунов.
— Теперь уж придется, да, — поднял наконец голову горбоносый мужчина в полосатой пижаме, замер и посмотрел майору милиции прямо в глаза: — Видел я его..
— Кого? — поднял брови Виталий Викторович.
— Фрунзика Казаряна, — твердо ответил Вениамин Демьянович, и взгляд его сделался каким-то блуждающим.
— Ну, коли вы соседи, то, конечно, видели, — согласился майор Щелкунов. — Я полагаю, и не раз.
— Это смотря когда видеть, — с загадочной интонацией произнес Вениамин Демьянович и прищурился.
— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Виталий Викторович.
— А то, что Фрунзика Казаряна я видел тогда, когда шел домой, — последовал четкий ответ.
— И что с того, — сразу не понял, о чем идет речь, майор Щелкунов.
— Да то, что, когда я шел домой, его увидел.. А через пару минут я уже обнаружил труп Фрунзика Рубеновича у него в квартире.
— Вы хотите сказать, что Казарян попался вам навстречу? — удивившись, переспросил Виталий Викторович.
— Именно это я и хочу сказать.
— И как же это может быть?
— А вот не знаю!
— Может, вы его с кем-то спутали или это был человек, очень похожий на Казаряна?
Огорошить или чем-то сильно удивить Виталия Щелкунова было проблематично. Повидал он всякого, порой труднообъяснимого или вообще не поддающегося разумной логике; курьезных случаев тоже было немало. Еще в бытность капитаном и старшим оперуполномоченным отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе к нему в кабинет однажды заявился странный мужчина лет под шестьдесят и начал рьяно утверждать, что он его отец. Дескать, давным-давно он разошелся с его матерью, уехал из города, а вот теперь вернулся и разыскал его, своего сына. Даже тогда, услышав подобное, Виталий Викторович не пришел в замешательство, да и повода для растерянности не имелось (позже выяснилось, что этот мужчина был не в своем уме — причиной тому перенесенная тяжелая контузия, и Щелкунов являлся не первым, какового этот покалеченный дядька признавал своим сыном). Однако после последних слов свидетеля Огольцова Виталий Викторович оторопел. Первое, что пришло в голову: «А все ли в порядке с головой у этого Вениамина Демьяновича? Не заговаривается ли он, как тот дядька, что несколько лет назад объявил себя моим отцом?»
Майор Щелкунов внимательно посмотрел на горбоносого соседа-свидетеля в полосатой пижаме. Тот выглядел вполне вменяемым, хотя его блуждающий взгляд заставлял несколько насторожиться. Однажды Виталий Викторович уже наблюдал подобный взгляд у одного фигуранта, которого нужно было то ли расстрелять без суда и следствия за то, что он сотворил, то ли положить в психбольницу и добросовестно пичкать его необходимыми медикаментами до полного излечения. Уже немало времени минуло, пора бы залатать душу, а из памяти тот трагический случай никак не выветривается..
* * *
Дело было из ряда вон выходящее. Двадцать второго декабря 1947 года где-то в половине второго ночи пенсионер Феклушин, проживающий в частном секторе Ягодной слободы, услышал крики о помощи, доносившиеся с территории соседнего дома. Обеспокоенный Феклушин вышел из дома и увидел возле соседской воротной калитки человека в крови. По всей видимости, он был серьезно ранен. Приблизившись к потерпевшему, пенсионер Феклушин узнал в нем своего соседа Федора Богданова. Тот сообщил, что на него напали двое бандитов, от которых он сумел отбиться. Когда подошли еще несколько соседей, пострадавшего подняли и отнесли в дом. Чтобы не будить детей — именно так попросил Богданов, — его уложили на лавку в сенях.
Детей у Федора Богданова было четверо. Все дочери, самой старшей из которых было двенадцать лет. На ней — жена Федора умерла за пару месяцев до войны от туберкулеза — держалось практически все хозяйство. Остальным трем дочерям было десять, восемь и семь годков. И все военные годы Богданов как мог тянул четверых детей в одиночестве. Как эта семья выжила — заслуга отца. Случалось, что лепешки из лебеды с малой долей мерзлого картофеля считались едва ли не праздником для детей и их отца. Потому как на иждивенческие продовольственные карточки с нормой хлеба четыреста граммов в день, да еще с частыми перебоями поставок в город хлеба — чем оправдывались руководители пунктов выдачи продуктов, когда отоваривание карточек срывалось, — как-то не разгуляешься. А послевоенный сорок шестой год выдался настолько голодным, что младшенькая сестренка едва не померла. Спасли моллюски. В натуральном смысле этого слова: дочери Федора ходили на берега Волги и Казанки и собирали двустворчатых моллюсков, которые потом варились в кипятке. Вкусно не было — мускул всего-то один, крошечный, остальное — складка стенки тела да жабры, но то, что получалось, было каким-то подобием еды, не позволявшим умереть с голода.
Когда Богданова уложили на лавку, одна из соседок решила проведать спящих детей. Вышла из комнаты заикающаяся и белее мела. «Там.. там..» — повторяла она дрожащими губами, не в силах что-либо добавить.. Как оказалось, все дети были жестоко убиты..
Немедленно отправили за участковым. Тот вскоре пришел, задал свидетелям несколько вопросов, каковые следует задавать в подобных случаях, а потом зашел к детям. Когда он вышел — его буквально всего трясло: все девочки были сильно изранены и избиты, у всех были проломлены черепа, а также имелись многочисленные ножевые ранения. Так не мог поступить человек — только лютый зверь. Кое-как участковому уполномоченному удалось допросить Федора Богданова. Тот поведал, что пришел домой поздно ночью, поскольку засиделся у друга. Когда он открыл калитку, то на него кто-то напал и нанес три ножевых ранения. Федор все же стал сопротивляться, но кто-то второй, которого он не сумел разглядеть, ударил его сзади по голове, отчего Богданов потерял сознание. Когда очнулся, позвал на помощь. Так его и нашли соседи..