Страница 24 из 39
ГЛАВА 23.
Надя устроилась в углу большого дивана в новой гостиной, поджав под себя ноги. На ней был мягкий флисовый костюм цвета топлёного молока: толстовка с длинными рукавами и такие же уютные штаны с манжетами. Володя говорил, что она похожа на «облачко с ножками», каждый раз, когда женщина его надевала. Волосы, собранные в небрежный пучок на макушке, давно высохли, и несколько волнистых прядей выбились, щекоча шею.
Она взяла телефон, улыбнулась собственным мыслям — и тут же поймала себя на том, что крутит в пальцах край рукава, теребит мягкую ворсистую ткань. Привычка. С детства: когда волнуешься — тереби что-нибудь. Раньше были косички, теперь — кофта.
— Аллё, — голос Наташи звучал глухо, но Надя решила не акцентировать на этом внимание.
— Привет, белоручка! — женщина откинулась на мягкую спинку дивана, зарылась плечами в подушки. За панорамным окном сыпал снег, белый, пушистый. — Как там наши пальчики? Уже «Фанту» открываешь без посторонней помощи?
Она болтала и рассматривала гостиную: новые полки из светлого дерева, стопку ещё не разобранных книг на журнальном столике, чашку с недопитым ромашковым чаем на подставке рядом. Чай давно остыл, но Надя всё равно иногда подносила её к губам — просто по привычке, чтобы занять руки.
— Фанту? — голос Наташи стал чуть живее. — Это же сплошные консерванты. Только вода, Надь, и то без газа.
— Ой, да ты зануда, — Надя закатила глаза, хотя подруга её не видела. — Врачи-то наши что говорят? Скоро пальцы в норму придут?
— Врачи говорят — ждать, — Наташа хмыкнула. — Глубокие нервные структуры не повреждены, поэтому здесь больше вопрос в психосоматике.
— У меня, кстати, есть отличный психолог.
— Даже не думай. Все эти психологи — для уникальных снежинок.
Надя вздохнула, но не обиделась. Она знала Наташу — если та сказала «нет», значит, нет. Даже если это глупо.
— Наташ, то, что ты пережила — очень большой удар по психике. Ты была на пороге смерти, а это не шутки.
— Я каждый день видела перед собой смерть, на работе, Надь. Закрыли разговор.
Надя открыла рот, хотела настоять, но передумала. Бесполезно. Наташа непробиваемая. Если она решила, что психологи для «снежинок», то никакой аргумент ее не возьмет. Разве что время. Или Денис.
— Ладно, — вдохнула Надя. — Хозяин — барин. Но если что — номер у тебя есть.
— Не понадобится, — Наташа даже не усомнилась. А потом, чуть поменяв интонацию, спросила уже почти обычным голосом: — Лучше расскажи, как там твой переезд. Дети освоились? Володя не ноет?
Надя выдохнула с облегчением — тема сменилась, и это было хорошо.
— Ой, Наташ, — она оживилась, заулыбалась. — Ты бы видела эту гостиную. Володя полки повесил, наконец-то. Я ему неделю мозг выносила. Светлые такие, из ясеня. Книги расставила — красота. Кира уже подружилась с девочкой из соседнего дома. Стас вчера с мальчишками в снежки играл, пришёл мокрый как мышь, но счастливый.
— А школа?
— Нормально. Приняли хорошо. Малые говорят, что учителя строгие, но справедливые. Кира уже новую учительницу обожает, потому что та разрешает на уроках рисования не только домики рисовать, но и монстров.
— Это правильно, — сказала Наташа. — Монстры полезнее домиков. Развивают фантазию.
— Кстати, о монстрах, — Надя нервно хихикнула. — Ольга у меня твой адрес попросила. Она, о чудо, вдруг «осознала, что была неправа» и захотела извиниться. Правда, я ей так и не сказала, что вы с Дэном вместе живете.
— Спасибо, извинилась, так извинилась.
Надя поёжилась — будто Наташин голос пробился сквозь динамик ледяным сквозняком. Она представила лицо подруги — ледяное, с этим её фирменным прищуром, который студенты в морге боялись больше, чем трупов.
Наташа слышала, как она дышит — часто, нервно, — и представляла, как подруга сейчас сидит дома, теребит что-то в руках и кусает губы. Этот образ был таким родным, таким привычным, что у неё внутри что-то дрогнуло. Но только на секунду.
— Надь, — сказала Наташа, стараясь, чтобы голос звучал мягче, но получалось хреново, — я тебя люблю. Ты моя лучшая подруга. Но если ты ещё раз дашь мой адрес кому-то без моего ведома, я тебя собственноручно вскрою. И скажу, что ты умерла от глупости. Естественная причина.
— Ой, да перестань, — Надя всхлипнула. — Ты же не сможешь без меня. Кто тебе будет рассказывать анекдоты? Кто будет жаловаться на Володины выходки, на неугомонную свекровь?
— Я найду другую подругу, — отрезала Наташа. — Моложе. Сговорчивей. Которая не будет сливать мой адрес своим психопаткам-сёстрам.
— Наташ! — Надя возмущённо выдохнула. — Ольга не психопатка. Она просто... она просто...
— Кто? — подсказала Наташа. — Стерва? Манипуляторша? Женщина, которая чуть не угробила меня из-за того, что я сплю с её сыном?
— Она хотела как лучше, — уже без всякой уверенности пробормотала Надя.
— Знаешь, куда ведут дороги, вымощенные «хотела как лучше»?
Надя вздохнула. Тяжело, шумно, с каким-то даже облегчением.
— Ты права, — сказала она тихо. — Я дура. Просто... она так просила, Нат. Она сказала, что осознала, что была неправа. Что хочет извиниться. Что ей стыдно. Она даже плакала, представляешь? Ольга — и плачет. Я ей поверила.
— Она актриса, — Наташа усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — Она всегда была актрисой. Просто раньше она играла для чужих, а теперь — для своих.
— Что она тебе сказала? — спросила Надя осторожно. — Когда пришла?
Наташа помолчала. Посмотрела на свои руки. «Ты для него кто? Мамочка, которая его пожалеет? Или просто потасканная дырка?» — зазвенело снова в ушах. Эти слова до сих пор сидели в ней, как заноза. Глубоко. Болезненно. Нагноившаяся рана, которую она не могла вычистить.
— Достаточно, — сказала она наконец. — Она сказала достаточно, чтобы я поняла: она не извиняться пришла. А унизить.
— И что ты?
— Выгнала её, — Наташа почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются. — Вытолкала за дверь.