Страница 23 из 39
ГЛАВА 22.
Дверь захлопнулась перед самым носом. Ольга даже отшатнулась — так неожиданно, так оглушительно громко прозвучал этот удар в тишине подъезда. Она стояла на коврике, прижимая к груди пальто и дорогой пакет, и не могла пошевелиться. В голове было пусто. Абсолютно. Как будто кто-то взял ластик и стер все мысли, оставив только белый шум.
«Меня выгнали, — медленно, с трудом пробивалось сквозь вакуум. — Меня. Выгнали. Как собаку».
Ольга перевела взгляд на дверь. Обычная дверь, коричневая, с медной ручкой, которую она, перед тем, как нажать кнопку звонка, разглядывала с мыслью «надо бы поменять, старье какое-то». Теперь эта дверь была закрыта. Навсегда. И за ней — эта выскочка, эта конченная, злая женщина…
Она сжала пальто так, что побелели костяшки. Дорогая ткань, итальянский кашемир, смялась под пальцами, но Ольга не замечала. Она смотрела на дверь и чувствовала, как где-то глубоко в груди поднимается что-то горячее, неконтролируемое.
Гнев. Ольга зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Она — дипломат. Она умеет держать лицо. Она не позволяет эмоциям управлять собой. Она...
Она с размаху ударила кулаком в дверь. Раз. Два. Три.
— Открой! — голос сорвался на крик, и этот крик эхом разнесся по подъезду, ударился о стены, вернулся обратно, насмешливый, чужой. — Ты слышишь меня?! Открой!
За дверью было тихо.
Ольга ударила еще раз. Кулак болел — она даже не поняла, когда успела его разбить. На костяшках выступила кровь, яркая, алая. Она смотрела на эту кровь и не узнавала себя. Она никогда не была такой. Никогда. Даже когда Колька изменял с той секретаршей, даже когда на работе подставили, даже когда мама умерла — она держалась. Плакала в подушку по ночам, но держалась.
А сейчас ее размазывало. Размазывало по этой дурацкой лестничной клетке, с разбитым кулаком и истерикой, которую она не могла остановить.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, прижимаясь лбом к холодной двери. — Ты пожалеешь, что связалась с моим сыном. Что влезла в нашу семью. Что посмела поднять на меня руку.
Она помолчала. Вспомнила, как Наташа схватила ее за локоть — больно, жестко, по-хамски. Как тащила к двери, как вытолкнула, как швырнула следом пальто и пакет, как будто она была не человек, а мусор.
— Я уничтожу тебя, — сказала Ольга в закрытую дверь. Тихо, спокойно, почти ласково. — Ты не знаешь, на что я способна. Ты думаешь, я просто мать, которая переживает за сына? Ошибаешься. Я — Ольга Власова. У меня связи, деньги, возможности. Я сделаю так, что ты потеряешь всё. Работу. Друзей. Репутацию. Я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты посмотрела в сторону моего сына.
Лифт спускался медленно. Ольга стояла, глядя на свое отражение в зеркальных дверцах — идеальная укладка, дорогое пальто, бешеные глаза.
— Сука, — прошептала она, и слово повисло в тесном пространстве кабины. — Дрянь такая.
В ушах всё ещё звенело от Наташиного крика: «Пошла вон!». Её вышвырнули, как помойного кота. Двери лифта открылись. Ольга вылетела в подъезд, едва не сбив с ног соседку с собачкой.
— Осторожнее! — пискнула та.
— Сама смотри, куда прешь, — процедила Ольга, даже не взглянув.
На улице ударил мороз. Ольга вдохнула — глубоко, жадно, — но холод не остудил. Наоборот, он будто подлил масла в огонь. Она стояла посреди заснеженного двора, сжимая в руках ключи от машины, и чувствовала, как ее колотит от бешенства. Снег усиливался: он кружил и падал на меховой ворот пальто, путался в волосах, вынудив Ольгу накинуть капюшон. А она шла и чувствовала, как ее наполняет ярость. Белая, слепящая, как этот снег, в котором едва не умерла Наташа.
«Лучше бы ты сдохла в тот день», — прозвучала в голове мысль, от которой женщине самой вдруг стало не по себе.
А в это самое время, в Солнцево, в одноэтажном уютном доме, панорамные окна которого выходили на собственный заснеженный сад, Надя Мигунова поставила последнюю чашку на полку в кухне.
— Ну всё, Володь, — игриво прощебетала женщина, вытирая руки о фартук с дурацким принтом «Лучшая хозяйка вселенной». — Считай, что обжились.
— Ты у меня самая настоящая волшебница, — мужчина подошёл и обнял жену со спины. Уткнулся носом в шею и с аппетитом вдохнул аромат нежной кожи, пахнущей ванилью и чем-то домашним, таким родным, от чего внутри разливалось тепло. — Может, это? Тряхнём стариной, пока дети в школе?
Надя весело запищала, когда Володя подхватил её на руки. Легкую, смеющуюся, с растрепавшимися волосами — она чувствовала себя девчонкой, которой только что сделали предложение. Он понёс её в спальню — через гостиную, мимо ещё не разобранных коробок с книгами и старой лампы, которую они везли из Питера.
Кинул на кровать. Надя взвизгнула и засмеялась, глядя снизу вверх на его довольное, раскрасневшееся лицо.
— Володь, ты с ума сошёл! Среди бела дня!
— А кто запретит? — он навис над ней, опираясь на локти, и в глазах его плясали чертики. — Дети в школе, соседей нет. Самое время...
И в этот момент из коридора раздались голоса:
— Лол, кек, чебурек, Кира — лысый узбек.
— Мама! Стас меня обижает! Хватит, сколько можно?
— Вот и тряхнули, — хихикнула Надя, поправляя растрепавшуюся кофту.
Володя тяжело вздохнул, откинулся на подушки и прикрыл глаза ладонью.
— Я их убью. Просто убью. И следователь пусть потом разбирается.
— Не убьёшь, — Надя чмокнула его в щёку и встала с кровати. — Любишь ты их слишком сильно.
— Это недостаток твоего воспитания, — буркнул Володя, но глаза уже смеялись.
С коридора послышался звук падающих ботинок и топот ног. А потом в спальню влетели двое — Стас, двенадцатилетний егоза с вечно взлохмаченными волосами, и Кира, восьмилетняя принцесса с косичками, которые уже расплелись наполовину.
— Мам, он обзывается! — Кира ткнула пальцем в брата.
— А она ябеда! — парировал Стас.
— А ты…
— Стоп! — Надя подняла руку, останавливая разгорающийся скандал. — Обувь сняли? Руки помыли? За стол!