Страница 55 из 63
Самые старые фотоальбомы. Их было три. Два пустых, в целлофановых кармашках. И один — старый, с выцветшей тканевой обложкой. Я положила его на колени и раскрыла.
Первые страницы — пара снимков, где младенец в вязанных ползунках лежит на одеяле. Лицо неразличимо, только пухлые щеки и сжатые кулачки. Под фото кривые подписи: «2 мес.» и «4 мес.».
Дальше — пустота.
Я перевернула страницу, потом еще одну. Все. Никаких школьных фотографий, утренников, выпускного. Никаких родителей рядом. Только пара случайных кадров из первых месяцев жизни, и будто кто-то оборвал дальнейшую историю.
Я положила ладонь на обложку, почувствовала под пальцами рельефный узор ткани. И внутри что-то холодно шевельнулось: как можно жить в этом теле, носить это имя и не знать про него ровным счетом ничего?
Послышался поворот ключа в замке. Я резко захлопнула альбом и сунула его обратно в шкаф.
* Максим *
*
Я вернулся домой уже к восьми. Лена сидела в кресле, обняв колени, и, кажется, даже не заметила, как я вошел.
— Все в порядке? — спросил я, снимая куртку.
— Не знаю, — она подняла взгляд. — Можно я тебе кое-что спрошу?
В ее голосе не было той осторожности, с которой она обычно обходила «опасные» темы. Наоборот, вопрос звучал прямо, почти требовательно.
— Конечно.
Она выпрямилась, поставила ноги на пол, будто готовясь к долгому разговору.
— Расскажи все, что ты знаешь о моих родителях. О семье. Только честно.
Я присел на край дивана напротив.
— Ты ведь особо не спрашивала, — начал я медленно.
— Так вот и спрашиваю, — перебила она. — Сегодня поняла, что вообще ничего о них не знаю. Не помню.
Я кивнул, собираясь с мыслями:
— Твоих родителей давно нет. Я не помню всех деталей, но, кажется, авария… Тебе было всего года два. После этого тебя воспитывал дед, Сергей Петрович.
Она моргнула, и я увидел, как напряглись ее пальцы на подлокотнике:
— Я его не помню.
— Ты нечасто о нем говорила. Но я знаю, что он был членом Союза художников СССР, еще с советских времен. У него в мастерской висели картины, запах масляной краски стоял такой густой, что голова кружилась. Он, кажется, всерьез считал, что у тебя талант, и, в общем, что из тебя должна была получиться художница. Поддерживал в этом.
Лена чуть наклонилась вперед:
— Поддерживал — это как?
Я усмехнулся без радости:
— По-своему. Он был строгий, даже суровый. Заставлял тебя вставать в шесть, рисовать натюрморты часами, копировать классиков. Учил анатомии, перспективе, делал замечания, если мазок не тот. Но при этом гордился каждой твоей удачной работой. Помню, ты рассказывала, как он показывал мне твою серию этюдов с березами и говорил: «Смотри, как у нее свет получается, не хуже, чем у Левитана».
Она слушала внимательно, не перебивая.
— Он умер еще до нашей встречи, — продолжил я. — Год или два до того, как мы познакомились. После него осталась квартира и мастерская. Я помню, что ты ее продала, сказала, что не можешь там находиться, слишком много воспоминаний.
Лена откинулась на спинку кресла, но в ее взгляде появилась какая-то новая тень — смесь растерянности и чего-то похожего на сожаление.
— Я ничего этого не помню, — тихо сказала она. — Ни мастерской, ни берез, ни себя там.
— Значит, будем вспоминать вместе, — сказал я, хотя сам понимал, что часть этих картин теперь существует только в моих словах.
Она кивнула, но я видел, что разговор на этом для нее не закончился. Ее вопросы еще не иссякли.
— А какой я была? — спросила она, и в ее голосе не было ни вызова, ни игры — только честный интерес, почти детский.
Я задержал дыхание, подбирая слова:
— Ты была другой. Меньше смеялась. Всегда осторожная, сдержанная, будто держала себя на расстоянии от всех. Даже от меня вначале.
— Замкнутая? — уточнила она.
— Скорее собранная. Тебе всегда нужно было, чтобы все было «как положено». Если мы шли в галерею — ты читала все о художнике заранее. Если ужин — все должно быть по рецепту, без импровизаций. Ты много работала над каждой картиной, могла неделями переписывать один и тот же кусок, пока не добьешься идеала.
Она чуть улыбнулась краем губ:
— Звучит как человек, который живет только ради дела.
— В чем-то да. Но ты была верна себе. Даже когда я говорил, что можно проще, ты отвечала: «Проще не значит лучше». И еще… — я замялся, но все же добавил: — Ты тогда редко позволяла себе вот так просто сидеть, разговаривать, пить чай без спешки.
Она задумалась:
— А тебе какая нравилась больше?
Я на секунду отвел взгляд:
— Мне нравишься ты. Сейчас. Но и ту я любил. Просто это чуть разные люди.
Она кивнула, но я заметил, как ее пальцы чуть сжались на подлокотнике кресла:
— И ты все это время знал, что я другая?
— Я знал, что ты изменилась, — сказал я честно. — Но не считал, что это плохо.
Мы еще немного посидели в тишине. В кухне тихо щелкнул чайник. Лена поднялась и пошла налить нам по чашке.
— Твой дедушка всегда говорил, что художник без дисциплины — это просто человек с кисточкой. Мастерская у него была, кстати, в Петербурге. Не в Москве. Ты из Северной столицы.
Лена подняла на меня взгляд:
— В Петербурге?
— Да. Он там жил почти всю жизнь. Даже в отпуск уезжал не на море, а в Карелию, «за правильным светом».
Она какое-то время молчала, будто переваривала услышанное.
— Знаешь… — наконец сказала она, — я хочу туда.
— Куда? — я улыбнулся, хотя ответ уже был очевиден.
— В Петербург. Посмотреть на этот город… на то, что он видел. Может, даже найти его мастерскую. Не знаю, получится ли, но я хочу попробовать.
— Ладно, — легко согласился я. — Поедем.
Она удивленно подняла брови:
— Вот так просто?
— А почему нет? Иногда надо делать что-то просто потому, что хочется.
Через несколько дней мы сидели втроем за кухонным столом: я, Лена и Варя. На столе лежала большая карта Петербурга, рядом — ноутбук с открытым сайтом отелей. Варя с азартом показывала на фотографии:
— Смотрите, тут бассейн! И еще река! А можно, чтобы мы пошли в музей с рыцарскими доспехами?
— В Петербурге? — усмехнулся я. — Думаю, можно.
Лена улыбалась, глядя на дочку, и иногда поддакивала, хотя больше смотрела на снимки старых улиц и мостов.