Страница 73 из 76
Бледное лицо Творца Страха побагровело от ярости. Он готов плеваться ядом. И в самом деле, между его зубами, похожими на клыки, мелькает раздвоенный змеиный язык. Он шипит, и звук эхом отражается от стен колодца.
Я подхожу ещё ближе.
– Садовник не бросил меня. Ты врёшь. Всё, что ты мне только что сказал, – ложь. И про дверь, и про души мамы и папы.
Мои глухие рыдания переходят в рык, позволяя кричать во весь голос, и я поддаюсь этому порыву. Я больше не трусливая мышка. Я грозный лев.
– И про меня ты тоже врёшь! Я не никчёмная. Во всём виновато это место. Весь этот дом – сплошная ложь! В нём нет ничего настоящего. Это всего лишь миражи. Попытка пустить пыль в глаза. Ты искажаешь, превращаешь, переворачиваешь с ног на голову, но не создаёшь что-то своё. Да я и не думаю, что ты вообще на такое способен.
Теперь облик Творца Страха исказился до неузнаваемости. Он ужасен. Он весь состоит из шипов и бледной, червивой плоти. У него острые клыки и когти, а наружу прорываются извилистые мышцы. Он словно жуткий гибрид человека, волка и змеи. Он двигается волнообразно и резко, именно так, как приходят кошмарные сны, но отчасти мне становится легче при виде его истинного обличия. Теперь я вижу, с кем именно я сражаюсь; больше никаких фокусов, больше никаких догадок о том, что на самом деле прячется у меня под кроватью. Он возвышается надо мной и издаёт пронзительный, первобытный вопль, который, кажется, доносится из недр земли, пробирая до самых костей.
Но слишком поздно.
Потому что я наконец-то поняла, о чём всё это время говорили мне бабушка и Садовник.
Я смотрю в его пылающие красные глаза.
– Ты никакой не творец, – говорю я. – В отличие от меня.
И я бросаю одно из семечек подсолнуха в его распахнутую пасть.
Визг стихает. Творец Страха неподвижно замирает, широко раскрыв глаза, словно из комнаты внезапно выкачали весь воздух.
В тот же миг он пристально смотрит на меня, словно видит меня впервые. Он потрясён. Через секунду его лицо искажает кривая гримаса, как у опоссума, пойманного среди бела дня. Он снова приходит в движение. А затем вспыхивает огнём. Его бледная, одутловатая плоть трескается от дрожащих языков пламени и расплавленной лавы под ногами. Его визг переходит в вой.
Вой, от которого раньше я бы пришла в ужас, но теперь, хотя бы на короткое мгновение, я знаю, кто я и что я сильнее его. Я слышу его вопль таким, какой он есть на самом деле. Но в нём нет ни силы, ни даже боли, лишь неудовлетворённая жадность. Это вопль разочарования, похожий на рёв капризного ребёнка, закатившего истерику.
От Творца Страха появляется всё больше и больше пепла. Его тело, состоящее лишь из обмана и подлых уловок, не справляется с чем-то таким настоящим, как семечко подсолнуха, и огонь пожирает его. Пока от него не остаётся даже пепла. Только несколько последних облачков дыма поднимаются сквозь отверстие наверху в ночное небо, как последние отголоски его яростного вопля.
Я выдыхаю и чувствую, как что-то покинуло меня. Гнилое яблочное семечко, которое так долго жило в моём желудке, уничтожено, распалось на части, точно так же, как и монстр, которого уничтожило семечко подсолнуха. Когда я выдыхаю, мне кажется, что вместе с воздухом я выдыхаю остатки семени зла, которые поднимаются в небо вместе с дымом. И мне так легко, как будто впервые за долгое-долгое время я наконец-то снова в своём теле.
А потом я остаюсь одна.
Только я, Пенни Хоуп, с моим пустым блокнотом и семечками подсолнуха. Всё вокруг неподвижно, не слышно ни звука, но это не зловещая тишина, в которой притаились монстры, а тишина покоя, как ровное, мирное течение воды. После этого безумного ада я хочу немного посидеть в этой тишине, которая теперь действует как бальзам для души. И ещё долго я пытаюсь понять, что только что произошло. Мне всё кажется одновременно и знакомым, и совершенно новым, как будто я наконец просыпаюсь от тяжёлого сна.
По каналу National Geographic иногда показывают документальные фильмы о том, как мощные лесные пожары уничтожают луга или леса, не оставляя ничего, кроме пепла и выгоревшей земли. Но потом сквозь землю пробиваются крошечные зелёные росточки. Едва раскрывшееся семечко с трепещущим тоненьким стебельком, который тянется к небу.
Вот что я чувствую.
Я раскалываюсь пополам, как семечко, и моя душа устремляется ввысь. Клубы дыма поднимаются в небо. Непохоже, что Творец Страха ушёл навсегда. Я всё ещё улавливаю краем глаза остатки дымовой завесы, словно они только и ждут, чтобы снова пеленой закрыть мне глаза. Но теперь моё зрение прояснилось, и я отчётливо вижу перед собой дверь, которую нужно открыть.
Дерево-сердце
Дверь в преисподнюю —
в самое сердце сеятеля страха —
распахивается
по моему приказу.
«Дай мне войти», – говорю я,
и передо мной появляется
комната, из которой сочится
густая жидкость, похожая на смолу
и блестящее масло, – это кровь
из ночных кошмаров, и она заливает весь пол,
поднимаясь на несколько дюймов.
Прямо в центре – колонна,
облепленная вязкой тиной,
взмывает вверх, к потолку,
словно ствол трухлявого дерева.
Чёрные ветви извиваются
над моей головой,
напоминая вены.
Эта комната похожа на слабое, больное предсердие.
Это место, где всё умирает, —
оно как мой Сад, только в точности
наоборот.
Я медленно, на ощупь
продвигаюсь по комнате
вокруг ствола древесной аорты.
Я делаю шаг, и ещё, и ещё, ведь если
я буду стоять, вязкая почва
проглотит меня, как тяжёлый зыбучий песок.
Но теперь-то я знаю, что такое страх, и его
трюки и фокусы не остановят меня.
Вытянув палец,
я приближаюсь к стволу. И дерево тоже
тянет ко мне свои ветви, словно хочет втянуть в себя.
Мои мама и папа – настоящие – где-то здесь.
Я чувствую это, как солнечный свет, как дуновение ветерка.
Они увязли в тине, в грязи. Но если я нырну за ними,
то тоже застряну в ловушке.
Мне нужно хоть что-то,
что могло бы помочь мне пробиться
сквозь эту густую, текучую, мёртвую почву, что-то с корнями,
что-то сильнее, чем сердце сеятеля страха.
Достаточно яркое, чтобы разогнать
нависшие тучи, что-то прочнее
кошмарных снов. Например, семена подсолнуха.
Я не знаю, найду ли я
снова мой Сад,
но думаю о маме и папе,