Штормбрейкер

Джексон помогает Сэлу подняться, они нетвердо встают на ноги, принимая боевые стойки и глядя на меня. Пока Рук продолжает расправляться с остальными, у меня есть лишь секунда, чтобы взглянуть на Нокса: его лицо залито кровью из сломанного носа, кажется, он потерял несколько зубов.

— Не надо, — говорю я Джексону и Сэлу. — Вы ведь не хотите причинить мне боль. Я знаю, что вы лучше этого.

Это так. Я должна в это верить. Они никогда не были злопамятными.

Я вижу колебание в их глазах.

— Пожалуйста. Нам нужно убираться отсюда. Помогите нам.

Их взгляды встречаются, они переглядываются, но я не успеваю узнать, что бы они решили: мгновением позже крики заставляют нас обернуться — из-за угла вылетает троица «Гасителей».

— Всем стоять! — требует один из них, пока Рук бьет нападавшего в лицо. Тот отлетает, и наши с Руком взгляды встречаются. Нам нужно чертовски быстро отсюда валить.

И тут Джексон срывается с места.

Он врезается в одного из «Гасителей», сбивая его с ног, и осыпает ударами, пока двое других пытаются его оттащить.

Сэл бросается следом.

Он толкает «Гасителя» в сторону от Джексона, прижимая того к полу, и это становится негласным сигналом. Внезапно все меняют сторону, и завязывается новая драка, появляются еще несколько Стражей. Начинается хаос.

Раздаются выстрелы, пули взрываются, ударяясь о потолок.

Рук хватает меня за руку, и мы прорываемся сквозь эту свалку как раз в тот момент, когда в дальнем конце коридора появляются новые Стражи.

— Пошли, — говорит он, дергая меня сильнее, пока мы спотыкаемся, бросаясь в противоположную сторону.

— Вон они! — кричит кто-то. — Остановить их!

Мы бежим, эхо наших сапог гремит по мрамору.

Чье-то тело врезается в меня, и я снова лечу. Кто-то наваливается сверху. Нокс. Одна рука сжимает мое горло, другая поднята вверх, и в тусклом свете коридора блестит сталь.

— Я потерял всё из-за тебя! — ревет он, и лезвие сверкает, когда он заносит руку для удара.

Крик вырывается из моего горла инстинктивно — резкий, панический, до боли знакомый.

Это всегда заканчивается именно так.

Крики.

Обвинения.

Тот самый момент, когда я должна сжаться и заставить всё это прекратиться.

Голос отца звучит эхом в моей голове.

А поверх него накладывается голос Нокса.

Смотри, до чего ты меня довела.

Лезвие опускается на меня.

У меня есть время — всего лишь удар сердца, — чтобы что-то понять.

Я так чертовски устала.

Устала глотать боль и называть это миром.

Устала быть той, кто всегда всё понимает.

Устала истекать кровью молча, чтобы другим не было неловко.

Я не собираюсь умирать.

Не так.

И не ради него.

Страх выгорает во мне, уступая место чему-то горячему, ровному и абсолютному. Каждая рука, что хватала меня слишком сильно. Каждый раз, когда мне приказывали улыбаться. Терпеть. Быть благодарной.

Я сжимаю кулак.

И впервые в жизни я не сдерживаю удар.

Мои костяшки врезаются в его уже разбитый нос, и этот удар отдается в руке подобно грому.

Нокс воет, отлетая назад и врезаясь в стену с тошнотворным хрустом.

Я вскакиваю на ноги и стою, дрожа — но не от страха.

От облегчения.

Я смотрю в сторону и вижу Рука. На его лице — гордая улыбка.

— Хорошая девочка.

Я ничего не отвечаю — не уверена, что вообще могу, — но не могу сдержать ответную улыбку, искривившую уголок моих губ.

Нокс стонет, свернувшись в кучу, окровавленный нож валяется на полу. Выражение лица Рука сменяется маской ярости. Он хватает Нокса за воротник, поднимая вверх.

— Ты бы никогда не был достоин ее, придурок.

Затем он бьет — его кулак врезается в другую щеку Нокса.

Нокс воет и падает на пол с глухим стуком.

Рук стряхивает руку, отходя в сторону.

— Черт, как же хорошо это было.

Он поворачивается ко мне, его взгляд метнулся куда-то через мое плечо, и он кричит:

— Поэт! Беги!

Он хватает меня за руку, мы спотыкаемся, пытаясь удержать равновесие.

Мы пробегаем всего пару шагов, и я вскрикиваю, когда боль пронзает мой левый бок.

Внезапно мои ноги и руки перестают слушаться.

Мое тело цепенеет, и я начинаю падать.