Штормбрейкер

Глава 64

Мы решаем вернуться в Эмери на поезде. Рук сидит молча, возможно, чувствуя, что мне не хочется разговаривать. Я благодарна ему за это спокойное присутствие и за то, как он заступился за меня перед мамой.

Когда он произнес те слова, я почувствовала, как что-то внутри меня отпустило. Нокс никогда не выбрал бы меня вместо моего отца. Я бы всю оставшуюся жизнь прожила в страхе.

Мое единственное сожаление — и оно останется со мной до конца жизни — это то, что мне пришлось оставить маму. По крайней мере, на время. Может быть, я смогу найти способ помочь и ей, хотя разводы в Обществе — большая редкость. Она останется ни с чем. Когда я стану Стражем Шторма, я буду получать жалование. Может, тогда я смогу позаботиться о ней. Это будет не та жизнь, к которой она привыкла, но я не уверена, можно ли вообще назвать ее нынешнее существование жизнью.

Пульс грохочет в ребрах, мешая дышать.

Поезд останавливается на одной из центральных городских станций, и внезапно я чувствую, будто меня заживо погребают под камнями.

— Я передумала насчет поезда, — говорю я. — Я хочу выйти.

— Конечно, — отвечает Рук, уже поднимаясь. Он берет меня за руку, и мы покидаем платформу, поднимаясь по лестнице на уровень земли. Мы входим на станцию с ее устремленными ввысь сводами и блестящими мраморными полами. Здесь полно народу: как минимум сотня разных продавцов предлагают свой товар. Среди них не только «пустые» с их вездесущим капустным рагу и собиратели с рядами добытых в походах вещей, но и ремесленники, и даже несколько закусочных, чей дразнящий аромат отчаянно пытается перебить кислый запах капусты.

Мерцающие гирлянды, развешанные под потолком, заливают всю эту шумную сцену мягким светом. Струнный квартет в центре играет негромкую музыку, становясь фоном для сотен разговоров. Несколько пар танцуют посреди зала, добавляя происходящему нереальный, сказочный оттенок.

— Я давно здесь не была, — говорю я, чувствуя, как мое бешено бьющееся сердце замедляет ритм. — Забыла, как волшебно здесь ночью.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашивает Рук, указывая на прилавок с разноцветными десертами. Рядом стоит тележка, предлагающая бумажные лодочки с хрустящей картошкой фри, политой на выбор кремовыми соусами.

— Нет. Я не голодна, но составлю тебе компанию.

— Хорошо, а то я вечно хочу есть, — говорит он. Да уж, при наших нагрузках ему, вероятно, нужны тысячи калорий в день, чтобы поддерживать все эти мышцы. Мы подходим к фургончику с картошкой, и он заказывает большую порцию, обильно политую острым кетчупом с завитками майонеза и посыпанную хрустящим жареным луком. Он берет две вилки, мы направляемся к скамейке, и он протягивает одну мне.

Он принимается за еду, а я пробую несколько кусочков, удивляясь тому, как эта жирная пища успокаивает желудок.

— Я знаю, что уже сказала «спасибо», — начинаю я. — Но я правда ценю то, как ты заступился за меня перед мамой.

Он отправляет в рот картофелину.

— Что тут сказать? Родители всегда меня обожают.

Я фыркаю, а затем начинаю истерически хихикать.

— Не могу поверить, что я только что вломилась в собственную квартиру, чтобы сказать маме, что мне нужна кофта.

— Ты хотя бы взяла кофту? — спрашивает он, делая вид, что проверяет, нет ли у меня чего-то за спиной.

— Нет! — восклицаю я, и мы оба начинаем хохотать. Это освобождает от давления, сжимавшего мои ребра. — И она тоже это поняла.

— Как думаешь, она расскажет всё отцу?

— Не думаю.

Моя голова склоняется на плечо Рука. Он почти доел картошку и, приподняв бровь, предлагает мне последний кусочек.

— Ешь сам, — говорю я. Он проглатывает его и выбрасывает пустой лоток в ближайшую урну. Его рука свободно ложится мне на бедро, пока я держусь за его локоть, и мы наблюдаем за прохожими. Шум голосов нарастает, танцующие кружатся, и если бы стремление к жизни в мире и покое можно было воплотить в движении, то это выглядело бы именно так.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает Рук, и я обнаруживаю, что сразу же киваю.

— Я думала, ты не танцуешь, — говорю я, понизив голос и пытаясь подражать его суровым словам из того вечера в «Соньо».

Он усмехается.

— Ты — исключение, помнишь?

Я улыбаюсь, когда он увлекает меня за собой. Мы обнимаем друг друга и начинаем покачиваться в такт музыке. Я прижимаюсь щекой к его груди, пока он мягко кружит нас в танце. После всего, что я совершила, и всей боли, которую я причинила, я не знаю, заслуживаю ли я покоя, но ничего не могу с собой поделать — я всё равно хочу его.

Тихие переливы музыки гармонируют с ритмом голосов, почти как колыбельная.

И тут я замечаю, что кто-то наблюдает за мной сквозь толпу.

Я моргаю раз, потом другой.

Это та самая знакомая «пустая», которую я уже не раз видела из окна поезда.

— Эй, — говорю я и поднимаю голову.

Она разворачивается и начинает бежать, и я бросаюсь за ней раньше, чем успеваю об этом подумать. Я преследую ее через всю станцию, под аркой и вниз по лестнице.

— Подожди! — кричу я. — Пожалуйста, подожди!

Она ныряет в лестничный пролет, который ведет вниз, к туннелям.

— Пожалуйста! Хватит бежать! — кричу я. — Кто ты такая?

Она оглядывается назад и спотыкается, позволяя мне догнать ее. Я хватаю ее за локоть и прижимаю к стене.

— Ты следишь за мной?

Она качает головой и пытается вырвать руку из моего захвата.

— Нет, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Просто скажи, кто ты.

Наконец она перестает сопротивляться и обмякает, прислонившись к стене, ее грудь тяжело вздымается от рваных вдохов. У нее была фора, но я в гораздо лучшей физической форме. Я слышу шаги позади себя и знаю, что это, должно быть, Рук, но он держится поодаль, давая мне пространство.

— Ты так похожа на мою бывшую няню, — шепчу я. — Но ты не можешь быть ею.

Глаза женщины бегают из стороны в сторону, ища путь к отступлению.

— Я Грета, — наконец говорит она. Устало. — Я ее дочь.

Я хмурюсь.

— У нее не было детей, а ты старше меня. У нее не было детей, — настаиваю я, словно моя уверенность может сделать это правдой.

— На семь лет старше тебя, — говорит Грета. — Она никому не рассказывала обо мне.

Мои мысли останавливаются.

— Почему?

Грета бросает на меня испепеляющий взгляд, теперь, когда она отдышалась. Почему-то она уже ненавидит меня. — Убери от меня руки, и я отвечу на твои вопросы.

— Ты не убежишь?