Штормбрейкер

— Мне жаль, — произносит она. — Если бы мы тебя слушали, возможно…

Она качает головой, и я бросаюсь к ней, обвивая руками, крепко прижимая к себе. Она отвечает на мои объятия, и мы обе начинаем плакать.

— Я люблю тебя, мама, — говорю я, отстраняясь. — С папой было очень тяжело, но я хочу, чтобы ты знала: я действительно люблю тебя.

Она тянется ко мне и берет мое лицо в ладони, закрывая глаза, пока слеза скатывается из уголка глаза. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, моя девочка. Я буду жалеть каждый день, что мы в разлуке. Не знаю, веришь ли ты в это, но это правда.

— Может, это и не прощание навсегда, — говорю я. — Может, только на время.

— Возможно, — отвечает она. — А теперь иди. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он тебя увидел.

Ее взгляд скользит мимо меня к Руку, и я не могу до конца понять, что именно вижу в ее глазах. Возможно, невольное уважение. Может быть, облегчение.

— Береги себя, — говорит она мне. — И держись за любого, кто готов сражаться за тебя, моя девочка.

Мое горло слишком сильно сжато, чтобы говорить, поэтому я отворачиваюсь.

Мы с Руком заходим в лифт и едем вниз в тишине, светящиеся цифры идут в обратном порядке по мере нашего спуска. Мы достигаем первого этажа, выскальзываем через служебный вход на ярко освещенные улицы.

Проходит несколько минут, прежде чем Рук спрашивает:

— Ты в порядке?

Я выпускаю дрожащий вдох. Такое чувство, будто я покинула собственное тело и парю где-то высоко в облаках.

— Не знаю.

Он принимает этот ответ, потому что понимает его.

— Спасибо, — говорю я. — За то, что защитил меня. Никто и никогда раньше этого не делал.

Он смотрит на меня с тем, что я могу описать только как изучающий взгляд.

— Я уже говорил тебе: я здесь, чтобы защищать тебя, несмотря ни на что.