Страница 49 из 64
Глава 27.
Я подняла на него глаза. Герцог сидел, глядя куда-то в сторону, на языки пламени в камине, и на его лице читалось, что он подбирает слова, чтобы сказать что-то важное.
— Я должен извиниться перед вами, — произнес он наконец. — За то, что забыл о приличиях, о формальностях. Я... назвал вас по имени. Это было совершенно неуместно с моей стороны. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что мне чужд этикет.
Он перевел на меня взгляд, и я увидела искреннее сожаление. Он действительно считал, что нарушил какие-то правила, что перешел границу дозволенного. Я почувствовала, как смущение накрыло меня с головой, но вместе с ним пришла и какая-то удивительная смелость.
— Ваша светлость... Я хотела сказать... — я почувствовала, что покраснела еще сильнее. — Все в порядке. Если вы хотите называть меня просто по имени... Если вам так удобнее... Я... не против.
Последние слова я произнесла совсем тихо, почти шепотом, и уткнулась взглядом в кашу, боясь поднять глаза. Что я несла? Зачем я это сказала? Тишина. Казалось, что она длилась целую вечность. Я уже начала мысленно проклинать себя за излишнюю откровенность, как вдруг услышала его голос:
— Правда?
В этом слове было столько удивления, столько недоверия, что я все-таки снова взглянула на мужчину. Герцог смотрел на меня так, будто я только что сообщила ему нечто невероятное.
— Правда, — ответила я твердо, хотя внутри все дрожало. — Мы здесь... в такой ситуации...
Он смотрел на меня, а потом на его губах снова появилась улыбка — робкая, неуверенная, но от этого еще более прекрасная.
— Тогда... — начал он и запнулся. Было видно, что ему трудно. — Тогда, может быть... вы тоже будете называть меня по имени?
Он смущался. Эдгар де Валькур, герцог Северных земель, затворник, о котором ходили страшные слухи, смущался, предлагая мне называть его просто по имени, и от этого зрелища у меня внутри все переворачивалось.
— Хорошо... Хорошо, Эдгар.
Он улыбнулся шире. Я посмотрела на эту улыбку и почувствовала, как мои собственные губы растянулись в ответ. Наверное, со стороны я выглядела глупо — сидела в чужой постели, с растрепанными волосами, и улыбалась во весь рот, как ребенок, получивший долгожданный подарок, но мне было все равно, потому что он тоже улыбался.
***
Мы доедали завтрак в тишине. Иногда я ловила на себе его взгляд и каждый раз, встречаясь с ним глазами, видела, как он поспешно отводил их в сторону, делая вид, что очень занят изучением узора на чашке или разглядыванием салфетки. Это было так трогательно, что мне хотелось смеяться от счастья. Наконец тарелки опустели. Я отодвинула от себя чашку и откинулась на подушки, чувствуя приятную сытость и тепло. Эдгар теперь тоже сидел в кресле, глядя на меня с легкой, едва заметной улыбкой.
— Чем вы хотели бы заняться сегодня? — спросил он, и в его голосе слышалась забота, будто он всерьез собирался развлекать меня весь день. — Доктор велел вам отдыхать, но, может быть, вы хотите почитать? Или... я могу попросить Грету приготовить что-нибудь особенное к обеду.
Я задумалась. Чем хочу заняться? Странный вопрос для человека, который привык проводить дни за работой. Я попыталась представить, что буду просто лежать целый день, ничего не делая, и от этой мысли мне стало немного не по себе.
— Я даже не знаю, — честно призналась я. — По правде говоря, не привыкла ничего не делать. У меня всегда была работа, учеба, заботы... Никогда не отдыхала просто так.
Я осеклась, понимая, что сказала что-то не то. Мне стало неловко за свою бестактность, но Эдгар, кажется, не заметил или не подал вида.
— А вы? — спросила я, чтобы сгладить неловкость. — Чем вы обычно занимаетесь?
Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать, насколько он личный. Я уже приготовилась извиняться, но мужчина ответил. Спокойно, ровно, словно речь шла о чем-то обыденном.
— Иногда читаю, — сказал он, кивая в сторону книжного шкафа, занимавшего целую стену. — У нас, как вы знаете, хорошая библиотека, много книг по истории и философии. Иногда просто сижу у окна и смотрю на лес. — Он помолчал. — А иногда... забываюсь. Просто сижу, думаю, вспоминаю... и когда прихожу в себя, замечаю, что прошел целый день или ночь. Я давно перестал чувствовать время.
От этих слов защемило в груди. Забывается. Так вот что значит быть наедине с горем годами — проваливаться в пустоту, теряя счет времени. Я представила его здесь, одного, в этой большой комнате, и мне стало невыносимо больно.
— Наверное, это тяжело, — тихо сказала я. — Быть одному, когда время тянется так медленно.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то теплое.
— Раньше было тяжело, — ответил он. — Но сейчас... Лучше.
Мы замолчали. Я отвела глаза, пытаясь справиться с внезапным волнением, и мой взгляд упал на окно, за которым все так же светило солнце. Мысли сами собой перетекли в привычное русло — работа, портреты... Воспоминания снова обрушились лавиной, и я почувствовала, как побледнела, как замерзли руки, как сердце ускорило свой бег. Что, если все это повторится? Если они придут за мной?
— Эмма?
Голос Эдгара прозвучал откуда-то издалека. Я попыталась ответить, но губы не слушались. Я только смотрела на него расширенными от ужаса глазами.
— Эмма! — Он уже был рядом. Я не заметила, как он вскочил с кресла, как опустился на колени прямо у изголовья. Его руки, теплые и сильные, легли на мои плечи. — Что случилось? Вам плохо? Позвать врача?
Я замотала головой, сглатывая, пытаясь прогнать наваждение, пытаясь вернуть себе способность говорить. Я вцепилась в его руку — ту, что лежала на моем плече, — и сжала ее так крепко, что, наверное, оставила синяки.
— Мастерская, — выдохнула я. Голос звучал хрипло, чуждо. — Вы... заперли ее?
Эдгар замер. Его лицо, только что такое встревоженное, вдруг стало непроницаемым. Он смотрел на меня, и в его глазах боролись разные чувства — тревога за меня, понимание и что-то еще, что-то тяжелое, темное, что я не могла разобрать.
— Да, — ответил он тихо. — Я запер ее. Сразу после того, как Милсон уехал за доктором.
Я выдохнула с таким облегчением, что на глаза навернулись слезы. Они заперты. Они не выйдут, не придут за мной. Я хотела поблагодарить мужчину, но увидела, как изменилось его лицо.
Теплая тревога, только что светившаяся в его глазах, медленно угасала, сменяясь чем-то другим — отстраненностью, пустотой. Той самой маской, которую я видела в первые дни, но сейчас в ней появилось что-то новое — какая-то горькая, безнадежная обреченность.